-- Конечно, нет!-- обиделась Елизавета Вадимовна,-- умею молчать не хуже других... И во всем этом твоем приключении с супругою вовсе уж не так много приятного и лестного для меня, чтобы я имела желание о том разговаривать.
В уме же, про себя, подумала: "Теперь, мой миленький, исчезновения Сергеева можешь мне хоть и не объяснять: это ты его Хлебенному в приказчики повернул, чтобы выжить из города свидетеля лишнего... Однако ты не так глуп в делишках своих, как с первого взгляда кажешься!.. Но какие же это, однако, трагедии Сережка в письме разыгрывает? Какому черту он свою душеньку продал?"
Берлога между тем рассматривал ее с участием. Вид у Елизаветы Вадимовны был очень нехороший.
-- Как твое здоровье сегодня?
Она отмахнулась с отвращением.
-- Ах, не говори!.. Думать о себе противно...
-- Ты вчера ужасно меня перепугала. Так нельзя. Мне кажется, ты серьезно заболеваешь. Необходимо посоветоваться со специалистом.
-- В жизнь свою не лечилась и впредь не намерена... У меня натура -- как у зверя: сама себя лечит. Я только в те средства и верю, которые инстинкт подсказывает.
-- Ну, знаешь ли, одеколон твой...
Лицо Елизаветы Вадимовны исказилось почти ужасом.