-- Не поминай!.. Я этой мерзости видеть не могу со вчерашнего дня... Запах одеколона слышать мне несносно!
-- Очень рад. А то, признаюсь, я вчера струсил за тебя. Когда алкоголь и женщина встречаются... ты видишь, какой опыт на этот счет пережил я на веку своем!
Она нетерпеливо мотала головой и говорила.
-- Нет, нет... Это кончено... Навсегда... Больше не будет. Когда Берлога уехал, Елизавета Вадимовна снова перечитала письмо Сергея.
-- Спасибо за твою ласку девичью... Прости, прощай, лихом не поминай... Да! не помянешь тебя лихом!.. Нечего сказать,-- за делом приезжал... бес-баламут проклятый! Из ада вынырнул на горе мое, в ад кромешный и провалился!
И -- в одиночестве -- горькие, злые, себялюбивые слезы капали из глаз ее... Она долго размышляла, что ей делать с письмом -- сохранить его, как своего рода освободительный документ, или уничтожить? Надумалась: "Если Сережка говорит правду и совсем откачнулся, то мне письмо это не понадобится. Если врет и вернется, то оно мне против него не поможет".
И бросила бумагу в камин.
* * *
В маленьком приволжском городке в убогом номеришке гостиницы для проезжающих сидели при лампе двое -- купеческого звания и облика и в русской одежде. Одному -- лет пятьдесят, другой -- молодой, синеглазый, в русых кудрях. Пожилой вздыхал, вытирал лысину фуляром и говорил:
-- Мне на усилия предприимчивости денег не жаль и предприятие ваше я требуемою вами суммою кредитую с удовольствием-с. Но больше, извините, покуда не дам, потому что всякая трата -- до опыта-с. И с откровенностью говорю вам, что риск ваш велик и успех ваш представляется сомнительным-с... Можете погибнуть-с на первых же шагах-с...