К Елизавете Вадимовне Светлицкая Берлогу не впустила: больная уже спала.
Двухкомнатная квартирка Лествицыной удивила Берлогу монашескою скудостью обстановки. Только пианино было дорогой фабрики, да на стене висел великолепный поясной портрет его -- Берлоги -- очень дорогой, потому что давний и редкий: фотограф невзначай разбил негатив.
-- Buona sera, signore... {Добрый вечер, синьор (ит.).} не ожидал встретиться!-- раскланялся артист с изображением своим.
Лествицына улыбнулась таинственно и самодовольно.
-- Если вы, Андрей Викторович,-- в ожидании, покуда я окончу хозяйственные мои хлопоты,-- пройдете вот в эту комнату, то найдете в ней много знакомого.
В комнате, оказавшейся спальнею хозяйки, было уютнее. Стоял книжный шкаф, сверкавший сквозь стекло, с одной полки --золотыми именами поэтов-классиков, с другой -- корешками оперных клавираусцугов, с третьей -- Боклем, Миллем, Дарвином, Спенсером, Марксом, Михайловским, Ницше, Максом Штирнером... По стенам же, на столе, даже на тумбе у кровати, Берлога опять видел в бесконечных изменения себя -- во всевозможных костюмах, в фотографии, гравюре, акварели всяких форматов и размеров.
-- Вот галерею устроили!-- сказал он, выходя.-- Охота же вам!.. Даже сконфузили... смотреть совестно! Право...
Лествицына улыбалась с молчаливым торжеством, точно жрица, показавшая туристу прекрасный храм, которым она, влюбленная фанатичка, гордится.
Сели к самовару.
-- Вы не ждете других гостей, кроме меня?.. простите, Лествицына, забыл ваше имя-отчество...