Берлога смотрел и только диву давался: Елизавета Вадимовна набросилась на пищу с хищным аппетитом, точно ее дня три не кормили,-- глаза ее оживились и заблистали, как намедни после одеколона, губы распустились, щеки разрумянились, в лице появилось даже как бы сладострастие какое-то. Так только голодные волки к падали кидаются и на мясо налегают. Икру она не съела, а сожрала, и сейчас же позвонила, чтобы ей подали другую порцию. По мере того как насыщалась, она веселела -- будто хмелела -- делалась сытая, здоровая, самодовольная. Берлоге стало смешно.
-- Действительно, ужасно много в тебе зверя, Лиза!..
-- В ком его мало?.. А икры я еще хочу...
-- Лиза! Это обжорство! Ты уже добрый фунт поглотила.
-- А если мне -- в гостинице этой мерзкой -- кроме икры, никакая другая еда в рот не идет?
-- Я всегда говорил, что тебя здесь неважно кормят.
-- Нет, кормят недурно, но я то не принимаю. Виновата не кухня, а нутро.
Она вдруг сделалась серьезна, положила голые локти свои на стол, а лицо в ладони, так что пухлые щеки поднялись и сузили глаза, и устремила прямо в лицо Берлоги глубокий, внимательный взгляд.
-- Андрей Викторович,-- проговорила она медленно и скорбно,-- да неужели же тебе все своими словами называть надо? неужели ты до сих пор не догадался, что я беременна?
Берлога поднялся со стула с лицом, в котором сейчас не было решительно ничего ни гениального, ни вдохновенного: так озадаченный баран созерцает новые ворота...