-- Что эта госпожа способна на всякую торгашескую мерзость и не пощадит репутации твоей ради лишней сторублевки,-- в этом я уверена давно и вполне. А какие именно она операции производит -- не все ли равно? Я убеждена, что -- если бы это было осуществимо помимо твоей воли и ведома -- она готова была бы продавать тебя даже в любовники купчихам богатым...
Берлога угрюмо усмехнулся.
-- Да если хочешь, было кое-что и в этом роде,-- сказал он.-- Года три тому назад... Красавица эта московская -- нынешняя поклонница твоя -- графиня Оберталь всю зиму у нас в городе жила... ну и, конечно, якшались мы самым разлюбезным манером... катанья, тройки, обеды да ужины... Захар Кереметев дразнит Настеньку: "Вы бы, кума, сожителя своего приструнили, хоть немного к Лариске приревновали, ведь она его совсем заполонила!.." А кума отвечает: "Мне-то -- что? Кабы он из дома тащил, а то -- в дом: вона -- в бенефис -- смотрите, какой сервиз закатила..." Совсем как на товар на меня смотрит, в этом ты права.
Елизавета Вадимовна прошептала:
-- Обращать человека в товар гнусно, но позволять торговать собою, как товаром, тоже очень некрасиво, Андрюша!
-- Будто я не понимаю? -- проворчал Берлога, хмурый-хмурый.
-- Недавно -- помнишь? -- у Светлицкой о Льве Толстом разговор был. Как ты против него кричал, что он позволяет своей жене торговать им, будто пастилою или вяземскими пряниками. И ты был вполне прав. Великий человек -- не пряник, не колбаса, не ситец. Если он зачисляется в пряники и ситцы, то прежде всего сам в том -- едва ли не больше торговца своего -- виноват. Но... "чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя оборотиться?" Ты в нашем специальном оперном уголке мира не меньше значишь, чем Лев Толстой, но твоя Настасья Николаевна распоряжается и торгует тобою гораздо бесцеремоннее, чем Толстым его яснополянцы...
Берлога проворчал извинительно:
-- Видишь ли... С своей точки зрения она права... я понимаю, что, отдав мне свою молодость, не уверенная в завтрашнем дне, она старалась обеспечить свое существование...
-- Милый Андрюша! О каком же еще обеспечении может мечтать женщина, которая в течение восьми лет впитывала в себя твой колоссальный заработок без остатка, сколько бы ты ни получал? У тебя нет сбережений ни гроша, у нее -- ты сам говорил как-то -- наверное, лежит в банке тысяч сто, если не двести... И притом...