Берлога послал за верным своим Аухфишем. Долго беседовали они, запершись... А затем -- Андрей Викторович появился в номере Елизаветы Вадимовны Наседкиной в совершенно неурочное время.
-- Поздравь меня своим соседом!-- сказал он, криво усмехаясь совершенно искаженным лицом, похудевший и пожелтевший в несколько часов, точно чахоточный,-- я тут радом с тобою -- стена в стену -- отделение занял...
И -- на немой взгляд изумленной Наседкиной -- продолжал:
-- Не могу же я оставаться с нею под одною крышею!..
-- Но... твоя квартира?
-- Аухфиш запер и запечатал мой кабинет. Остальное -- черт с нею!-- пусть берет себе и увозит.
-- Андрей Викторович, твоя воля, не мне спорить с тобою, но ведь у тебя там вещей тысяч на двадцать на пять!
-- Пусть все берет! пусть все тащит! Мне противно прикасаться к вещам этим. От них грабежом пахнет... Я никогда не знал денег, заработанных иначе, как художественным трудом моим, да и на те не смотрел, как на свою собственность... Старался идти навстречу каждой нужде, помогал всякому, кто спросит, давал на каждое дело, которое казалось мне полезным и хорошим... Зарабатывал -- не считал, тратил -- тоже не считал... И вот -- оказался товарищем барышников и маклаков!.. Работал на субсидии казнокрадам каким-то! взяточным фондом служил, чтобы мерзавцы разные раненых морили!..
Елизавета Вадимовна была искренно возмущена. Ловкая во всяком лицедействе житейском, охочая и умелая вести -- житейскую ли, артистическую ли -- интригу, честолюбивая и властная на дне души своей, хотя никогда еще не знала власти,-- она не была жадна на деньги, и коммерческая подлость была ей чужда и непонятна. Сведения о бенефисном барышничестве прекрасной Анастасии не были для нее новостью. За кулисами они давно уже были притчею во языцех,-- Светлицкая же и сообщила подробности всякие Дюнуа, который был, если не автором, то вдохновителем фельетона. Но прикосновенность Настеньки к санитарному процессу поразила Елизавету Вадимовну, как совершенная неожиданность: Светлицкая этот свой козырь даже от нее скрыла -- приберегла эффект до последнего конца. Алчности, способной затянуть вполне обеспеченную, может
быть, даже богатую, женщину в подобную грязь, Елизавета Вадимовна не могла ни охватить умом своим, ни вместить в воображение. И людям, и себе она имела право с чистым сердцем сказать чистую правду, что уж она-то поступить с Берлогою, как Настенька, никогда не была бы в состоянии. Авантюристка до мозга костей, с сердцем, иссохшим в незадачливой молодости, Наседкина нисколько не стыдилась править Берлогою, как упряжным мулом, обязанным взвести ее на вершину житейской горы, превращать его в бессознательное орудие интриг своих, разбивать его привязанности, могущие ослабить ее влияние, сходиться в дружбы с его врагами, уединять его среди жизни в личное свое распоряжение,-- словом, забирать под свой башмак. Эгоистка с требовательною чувственностью, но холодною головою, она не считала грехом обманывать Берлогу с каким-нибудь Сергеем Аристоновым или Сашею Печенеговым,-- и с совершенно спокойною совестью водила его за нос, навязывая ему теперь ответственность за чужого ребенка, которого носила под сердцем своим. Но задатков ростовщицы, вора, скареды -- в ней не было.