Юлович, не зная, как ей отвечать, только губами покрутила.
-- Уж ты у нас такая особенная... всегда была!.. В чем ни взять,-- одно слово: голова!
-- Голова! голова!-- с досадою возразила Савицкая.-- То-то и скучно, Маша, что все -- голова, всю жизнь -- голова... Да и стареет уж эта голова, Машенька! Насмарку ей, голубушка моя, скоро!
-- Ну, мать моя, это ерундистика!-- с твердым убеждением прервала Юлович.-- Теперь и я тебе скажу: поди к зеркалу, посмотрись. Ты, с твоею фигурою, с выдержкою да школою, в семьдесят лет соловьем заливаться будешь, когда мы с Андрюшкою непутевым давным-давно сгнием за стариковским пикетом в актерском общежитии...
Затрещал звонок телефона. Риммер снизу извещал Елену Сергеевну, что приехал чиновник от обер-полицеймейстера по делу о каком-то благотворительном спектакле, обещанном какому-то приюту какого-то общества под председательством какой-то княгини, и ждет ее в конторе. А Маша Юлович, едва очутилась в коридоре, как уже попала в цепкие когти того самого Ваньки Фернандова, которого артистические способности к внутренним займам так ее ужасали. Он вырос пред нею, как бес из земли,-- маленький, кудрявенький, розовенький, в голубом галстухе, с скромно-искательными глазками и вопросительною улыбкою на губках алым бантиком -- тельце и личико вербного купидона!
-- Здравствуйте, давно не видались!-- возопила Юлович, ударяя себя по бедрам.-- Так и есть! Легок на помине! Сокол с места, ворона на место! Является сокровище!
Фернандов, встав на цыпочки, заглянул мимо ее мощных плеч в опустелую режиссерскую и, убедившись, что там действительно никого нет, произнес гордо -- сладким, белым, открытым звуком старого и потертого второго тенора:
-- Я не к вам. Я к Елене Сергеевне.
-- То-то ты и ждал, покуда ее отсюда ветром вынесло!.. Но -- дудки, брат! ау, друг любезный! Поживы сегодня не будет!
Она поднесла к самому носу Фернандова пустое портмоне.