Рахе кивнул носом.
-- Семь рублей восемьдесят копеек. Jawohl {Да, конечно (нем.).}.
У Фернандова -- как гора с плеч. Он выпрямился и принял вид независимый и гордый.
-- Я, конечно, очень благодарен вам, Мориц Раймондович, но все это... гм-гм... все это поведение ваше, извините меня, несколько щекотливо...
-- Was will der Kerl?! {Что нужно парню?! (нем.).} -- воскликнул удивленный Рахе, нисходя с порога, как статуя с пьедестала.
-- Я не понимаю, по какому праву...-- петушился Фернандов.-- Я, кажется, не малолетний и под опекою у вас не состою.
-- Он же еще и шебаршит!-- крикнула Юлович, хлопая себя ручищами по бедрам.
А Рахе подошел к Фернандову в упор и хладнокровно отчитывал, непрерывно коптя его в сигарном дыму:
-- На такой прав, лубезнейший мой господин Фернандов, что в клубе, где я есть почетный член, артист от наша опера не должен быть ел и не платил, пил и не платил, проиграл и не платил... Pfui! Schande!.. {Фу! Позор!.. (нем.)} Если я буду видел вас noch einmal {Еще раз (нем.).} на мой клуб, я буду ставить на совет вопрос об исключении вас из наша труппа...
Фернандов уныло молчал, и в понурых глазах его читалось: "Придется, стало быть, другого клуба искать!" А Рахе наседал.