-- А я слышала, как вы пели: "Я тот, кого никто не любит",-- и решила в себе: ну вот я буду его любить, а он пускай меня в Петербург увезет... Потому что о вас все удивительно как прекрасно говорят, и я знаю, что вы, хорошее жалование получая, состоите при своем свободном капитале, так что для вас это стеснения не составит.
-- Так-с...-- сказал ошеломленный и сбитый с толка артист.-- Но документы ваши?!
-- А документы мои всегда при мне и в полной исправности.
Берлога ходил по номеру, обставлялся окурками и бормотал:
-- Черт знает что! Вот кавардак! Черт знает что!
На гостью старался не глядеть, но зеркала во всех стенах показывали ему ее -- кажется, еще красивее, чем она есть,-- оттого, что испуганная и заплаканная...
Дня три спустя в купе первого класса в курьерском поезде, грохочущем под Бологим, Настенька, наскоро и нарядно одетая московским "Мюром и Мерилизом", с солидным и счастливым видом молодой дамы в медовом месяце, говорила Берлоге:
-- Как вам, Андрей Викторович, угодно, а я всегда скажу, что это непорядок -- давать рубль на чай кондуктору. Что он вам доброго сделал? Только что бутылку зельтерской воды принес. Так ей вся цена пятиалтынный даже по прейскуранту первого класса, а вы -- рубль на чай! Это, как вам угодно, Андрей Викторович, а уж вы вперед позвольте мне распоряжаться, а то вы народ портите... Уж я сделаю, что и вам будет без всяких беспокойств, и все останутся вами чрезвычайно как довольны... и деньги ваши целее сохранятся... Шутка ли!-- рубль серебра.
А влюбленный Берлога ловил ее руками, и тянул к себе, и соглашался на все.
-- Да уж, ладно, ладно... Счетчица!.. Хорошо!.. Распоряжайся, как хочешь... Твой -- и все твое!.. Ты... хорошенькая!..