Настенька возражала спокойно, невозмутимо и почти радостно:
-- И в успехе твоем, Машенька, я ничуть не нуждаюсь. Что тут лестного, что люди в ладошки хлопают? Никогда не понимала! Успеха мне не надо, но в моем расчете, Машенька, обмануть меня нельзя, потому что я свой расчет всегда очень хорошо понимаю. Какова я ни есть, Елена Сергеевна положила мне сто пятьдесят в месяц. Вы там себе загребайте свои тысячи, а полтораста рублей на полу не подымешь. С какой же это стати я их из бюджета своего вон выну? Довольно было бы с моей стороны глупо,-- сама посуди...
-- Да ведь срам, Настасья! Не певица ты, не актриса... срам!
-- Что ж, что срам? Ежели и срам, то за полтораста в месяц можно потерпеть: не слиняю...
И настояла на своем: осталась в труппе при помощи Елены Сергеевны, которая отнеслась к упрямству Крутиковой с каким-то капризным, насмешливым любопытством, точно ей доставляло удовольствие дразнить Берлогу,-- вот, мол, каким сокровищем наградил ты наше дело!
Берлога неистовствовал:
-- Я вместо полутораста триста готов заплатить, только -- чтобы не ходила она по сцене куклою поющею! Пойми, Леля: у меня к ней ненависть является, когда она нотки свои выводит, ручками разводит, глазками хлопает и бедрами такт считает... Манекен! Автомат! Фигура из "Сказок Гофмана"!
Савицкая трунила:
-- Твои триста Настасье Николаевне не так выгодны, как мои сто пятьдесят.
-- Это почему?