-- Женился бы, Настасья Николаевна!-- трагически вздыхал Риммер.-- С восторгом женился бы, невеста вы моя распроневестная, да... признаться вам откровенно, и без того уже два раза женат, так в третий-то и страшновато: пожалуй, те две мои прежние мерзавки обидятся -- в Сибирь меня упекут...
В последние годы Настасья Николаевна слушала разговоры о замужестве все с большим и большим удовольствием.
-- Что же? -- признавалась она интимному другу своему, Маше Юлович.-- Я звезд с неба не хватаю, но пониманием Господь Бог меня не обидел. Очень хорошо знаю, что не на век меня Андрей Викторович брал, и скоро всему этому нашему с ним делу конец. Надо удивляться, что еще так долго протянули. Детей, слава Богу, не было,-- капиталом он, я надеюсь, не обидит меня, наградит, сколько сможет,-- разойдемся по-тиху, по-благородну, он направо, я налево, чтобы со всею приятностью -- канители разрывной не затевать и скандалами друг друга не беспокоить...
-- Да неужто не жаль?
-- А что жалеть? Я свою порцию в жизни получила. Пора и честь знать.
-- Ох, притворяешься, Настасья! Ролю напускаешь! Это хорошо, это я в тебе хвалю, что носа не вешаешь. Только верится плохо. Небось злостью и ревностью душа изболела,-- молчишь, а сама внутри вся кипишь-клокочешь, разорвать дружка в клочья хочешь?
-- Вот уж этого, Машенька, я в жизнь не понимала,-- с искренностью говорила Кругликова,-- в жизнь свою подобие такой неприятности на себя не брала, чтобы ревновать... Помилуй! Да ежели бы такая глупость, чтобы ревность -- какова бы тогда была моя жизнь? -- ты сама посуди! Нам с Андрей Викторовичем, как сойтись, еще и двух месяцев не исполнилось, а он уже -- успел пострел: шашни свои распространил, как петух кохинхинский... И в публике-то, и за кулисами-то... Дульциней этих всяких -- конца-краю нет... Что ты? Как его ревновать возможно?! Много ли есть из вашей сестры, которые с ним якшаются, таких, чтобы у него никогда в любовницах не были? Это никакого сердца не хватит -- подобного воробья ревновать. Сохрани Бог! Я в его амуры и шуры-муры никогда не мешалась: чрезвычайно как себя берегла... Что он ни твори, с кем ни свяжись -- ни-ни-ни! не мое дело! Как слепая хожу.
-- Любила же ты его когда-нибудь?!
-- Что же -- любила? Слово это, Машенька, чрезвычайно какое мудреное. Как к нему относиться. Этак его взять -- ужасно как важное, а этак -- будто и совсем пустое. Что же -- любила? Это разумеется, что он мне очень нравился,-- особливо покуда в усах ходил. Босых лиц, как у нас в актерстве принято, я не обожаю: на коленку похожи. Да и теперь нравится больше других мужчин, я к нему всегда отношусь со всею моею приятностью. На меня ему жаловаться не за что: всегда была смирная, послушная, сцен-историй не заводила, любовников не имела. Я не ревнива, но и меня ему ревновать не приходилось, это я могу по чести сказать. При такой моей замечательной красоте, я, однако, мужчин от себя чрезвычайно как далеко всегда держала. Потому что для чего же они мне, Машенька, коль скоро у меня есть свой собственный и лучше всех других? Этого баловства, чтобы мужчинам на шею вешаться, я себе никак не позволяла...
Маша Юлович тяжко вздохнула, поникая массивною головою своею в угрызениях нечистой совести. Рассудительный херувим продолжал журчать: