Убийство В.Д. Набокова все, почти без исключения, понимают как террористический акт, обрушенный крайнею монархическою правою русской эмиграции на ее умеренный, либерально-демократический, республиканский центр. Но так как убийство это, помимо своей гнусности, поражает еще безмерною политическою глупостью - самоубийственною бессмысленностью для монархистов компрометировать себя пред Европой столь отвратительно, да еще накануне Генуэзской конференции, - то некоторые предполагают, будто за спиною автоматов-монархистов работала действенною пружиною ловкая провокация большевиков. Они-де, давно проникнув в монархическую среду именно крайнего правого толка, макиавеллически толкают ее одураченных фанатиков ко всяким политическим безобразиям словом и делом. И вот теперь натравили двух изуверов на покушение, после которого моральная репутация русского правого монархизма может считаться мертвою не менее, а более, чем мертв пронзенный монархическими пулями В.Д. Набоков в своем кровавом мученическом гробу. Истину выяснит (а может быть, и не выяснит) следствие. Для меня сейчас важно не то. Участвовали ли в злодеянии какие-либо организации, и если да, то какие, этот вопрос я оставляю в стороне. Я остановлюсь лишь на том существенном факте, что убийца сам заявил себя монархистом и мстителем за царя.
Если это убийство - что называется на арестантском жаргоне - "наверченное", т.е. созданное провокацией, то надо отдать справедливость провокаторам: они хорошие психологи и ловко выбрали исполнителя своих предначертаний. Если оно задумано и совершено самостоятельно, то я все-таки отнесу его к числу "наверченных" - пусть не чьим-либо личным наущением, но всею прежнею житейскою обстановкою и подготовкою убийцы, и прежде всего его происхождением.
Я не знаю Шабельского-Борка лично, никогда его не видал, ничего ни от кого о нем не слыхал и, следовательно, - за исключением гнусного убийства, им совершенного, - не имел индивидуальных данных к суждению о нем ни в пользу его, ни во вред ему.
Но в сочетании этих двух фамилий - "Шабельский-Борк" звучит изумительною точностью зловещий фатум человека, уже фактом своего рождения предопределенного для какого-либо деяния в плоскости психического вывиха, невропатической аномалии.
Газеты еще не сообщают биографических данных о Шабельском-Борке, но такую двойную фамилию может носить дитя только одной брачной пары в России: известной в свое время журналистки и актрисы Елизаветы Александровны Шабельской и d-ra Борка, бывшего главного врача Нижегородской психиатрической больницы, впоследствии игравшего довольно видную роль в петербургской фабричной инспекции. Его имя я, к сожалению, забыл. Александр Эдуардович? Эдуард Александрович? Или иначе? Более двадцати лет прошло, как мы не видались. Не помню. Но когда-то я знал обоих очень хорошо. Е.А. Шабельская была известна в петербургском журнальном мирке 90-х годов под полушутливым именем "Эльзы фон Шабельски", намекавшим на ее сильную онемеченность долгим пребыванием в Германии в качестве сперва актрисы (ученица Эрнста Поссарта), потом политической корреспондентки "Нового времени". Звали ее тоже, уже совсем шутливым комплиментом, "Эльзон фон Брабант" - из "Лоэнгрина", по созвучию имени и за красоту золотистых волос. В ранней юности, в конце 70-х, в начале 80-х годов, она была необычайно хороша собою: Грезова головка. Она была старше меня лет на семь, на восемь, и уже из гимназического своего времени я живо помню ее маленькою актрисою в московском театре Корша, где она играла мало и плохо, а больше она блистала своею лучезарною красотою и парижскими туалетами из-за барьера директорской ложи. Покойник Дорошевич однажды месяц не завтракал - копил деньги, чтобы поднести букет этому божественному видению, которое, конечно, даже и не заметило его жалкого гимназического дара. Ибо - "были там послы, софисты, и архонты, и артисты!".
Физически Эльза была создана для театра, да и голову имела умную, способную к чутко вдумчивой мысли и, следовательно, к творчеству. Но природа посмеялась над нею, отказав ей в сценическом таланте. И это сделалось лютым горем и тайною отравою всей ее жизни. Я не знал женщины, более страстно влюбленной в театр. Чтобы завоевать его, она употребила много лет, развивала огромную энергию, бесконечно училась, достигла глубокого понимания театрального дела, но ничего из этого не вышло: теоретичка была изумительная, актриса - никакая. Конечно, делать театральную карьеру, как многие другие, артисткой средней руки она очень и очень могла бы. Но само сознание недюжинной натуры вооружило ее, как истинно трагическую неудачницу, громадным честолюбием: не Корш какой-нибудь ей мечтался, а европейская слава, русская Сара Бернар, русская Фанни Вольтер. По характеру и образу жизни юная Эльза походила больше на Моцарта, "гуляку и безумца праздного", но по упорству своей господствующей страсти к театру была истинным Сальери в юбке - неудачником, бессильно "поверяющим алгеброй гармонию". Не помогли ей ни Эрнст Поссарт, ни Пауль Линдау, многолетний друг ее. Она навсегда осталась только "театральной". И - рассудком поняла свою трагедию и подчинилась необходимости отойти от театра, а сердцем никак не могла отлипнуть.
Не вышла актрисою, цеплялась за театр, как рецензентка (очень лютая, даже беспощадная - особенно к артисткам, которых она озлобленно ревновала к каждой любимой своей роли), как драматическая писательница и переводчица, как режиссерша и преподавательница сценического искусства. Но все это были только паллиативы против основной кровоточащей раны ее сердца, которая истощила всю ее жизнь, исказила всю ее мысль, исковеркала всю ее, по существу, может быть, и очень хорошую натуру. Наконец, театр уже совсем доконал ее в качестве антрепренерши злополучного петербургского театра Неметти, где она потерпела жесточайший крах и в одну зиму разорилась дотла сама, да сильно ударила по карману также своих поставщиков и доверителей. Результатом и эпилогом краха был пресловутый и весьма скандальный процесс по обвинению Шабельской в подлоге векселей товарища министра финансов Вл.Ив. Ковалевского. Он кончился оправданием, потому что Ковалевский, по некотором колебании и размышлении и в некоторых сторонних соображениях, предпочел свои векселя признать. Дело свелось лишь к злоупотреблению доверием.
Е.А. Шабельская происходила из очень хорошей дворянской фамилии Харьковской губернии. С роднёю она была в ранней и долгой ссоре - за театр и за эксцентричный образ жизни, который она повела как "всесветная бродяга" (ее собственная характеристика) чуть не с шестнадцатилетнего возраста. Театральное товарищество и в особенности компания знаменитого артиста-комика, покойного В.Н. Андреева-Бурлака, чей великий талант превосходило лишь еще более великое его же пьянство, быстро превратили молодую женщину в типическую каботинку. Здесь и в парижской литературной богеме 80-х годов, под патронажем увлекавшегося ею Жана Ришпена, Эльза приобрела две пагубные страсти: алкоголизм и морфиноманию.
Она была железного, несокрушимого здоровья, но истеричка, а совместная работа двух привычных ядов быстро расшатала ее нервную систему, и без того ненадежную. Два этих порока, алкоголизм и морфиномания, обыкновенно исключают один другой, но, когда они сочетаются, получается жуткое самоуничтожение организма, истлевающего, как свеча, зажженная с двух концов. В такой опасной мере, как у Эльзы Шабельской, я наблюдал это страшное сочетание лишь у одного, тоже очень странного человека: у пресловутого своей непопулярностью московского обер-полицеймейстера Власовского, того самого, который пострадал "козлом отпущения" за давку на Ходынке в коронационный праздник Николая И. Этот алкоголик, морфиноман, садист, самодур, фантаст, одержимый галлюцинациями и манией преследования, был человек уже безусловно психически анормальный. Любопытно отметить, что А.А. Власовский приходился Е.А. Шабельской в близком родстве, кажется, двоюродным братом.
Когда я познакомился с Шабельскою (1896), все несчастные качества Власовского, за исключением садизма, были уже присущи ей в весьма развитой степени. Несмотря на свой уже сорокалетний возраст и значительную поблеклость былой ангельской красоты, она сохранила еще довольно привлекательную наружность и, покуда была трезва и не одурманена морфием, была очаровательною собеседницею. Умница, разносторонне образованная, пестро начитанная, везде бывалая, остроумница, быстрая и меткая на слова. По белому свету она металась уже воистину как "беззаконная комета": где только, с позволения сказать, не носила ее нелегкая! В каких только переделках она не бывала! Сама себя откровенно сравнивала с madame Angot. Слушать, как, бывало, она странным языком сразу с двумя акцентами - украинским и немецким - плетет свою Шехерезаду, было большим удовольствием. В особенности, когда она, будучи в ударе, принималась откровенно повествовать свои курьезнейшие похождения в Марокко. Речью она была грубовата, закулисно вульгарна, выражениями не стеснялась, и все вещи бесцеремонно называла своими именами, чем немало ошеломляла, пугала и даже отвращала от себя иных новых знакомых.