Но надо ей отдать честь: видал я ее во всяком обществе, от великих князей и министров до "бывших людей" включительно, и всегда она была одна и та же, ни для кого не менялась, ни к кому не приспособлялась, не лгала собою ни в слове, ни в деле. Не боялась рассказывать о себе иной раз такие эпизоды, что слушаешь и едва веришь: черт знает, что взводит на себя женщина! Проверишь: нет, как ни дико, правда. Вообще, лгуньей она не была, что очень редко в истеричке. Хитрить, интриговать, политиковать, провести, окрутить вокруг пальца очень могла. "Врать", т.е. плести небылицы, - нет. Даже не любила их слушать. Зачем ей было? Когда она умерла, известный фельетонист А.Р. Кугель справедливо написал в некрологе, что ее жизни достало бы на десять романов во вкусе Александра Дюма.
Интересно-то с нею было очень, но и жутковато. Истерия, морфий и портвейн сделали ее одною из самых диких женщин, каких когда-либо рождало русское интеллигентное общество, при всем плачевном изобилии в нем неуравновешенных натур. Даже в женской галерее Достоевского нет такой причудливой и опасной фигуры. Подчеркиваю - опасной, - потому что изменчивое буйство ее отравленного характера никогда не позволяло даже самым близким к ней угадывать, скажем, поутру, чего от нее можно ожидать в полдень, уже и не помышляя о такой отдаленности, как вечер. А весьма значительная и разносторонняя одаренность и бурно настойчивая капризная воля облекали ее безудержные порывы в хаотическую "инфернальность", весьма неразборчивую в целях и средствах. Летопись ее дружбы можно назвать международною трагикомедией знаменитостей. Кто только не был с нею приятельски близок! не переписывался, не был на "ты", и кто только с нею в конце концов не поссорился!..
В.Н. Андреев-Бурлак, Эрнст Поссарт, А.Ф. Кони, знаменитый московский баритон П.А. Хохлов, М.М. Ковалевский, Жан Ришпен, Пауль Линдау, А.С. Суворин, Л. Захер-Мазох, СЮ. Витте, Т.И. Филиппов, Максимилиан Гарден, М.И. Кази, В.И. Ковалевский, СТ. Морозов: все краски и тона мешались в пестром альбоме этой российской Рахили Варнгаген или мадам Рекамье a la cabotine (в стиле актерки (фр.))!.. Кстати замечу: Эльзу за ее интимное дружество со множеством "интересных мужчин" сплетня награждала несчетным количеством любовников и репутацией какой-то ненасытной Мессалины. Это неправда. Я не присягну в том, чтобы она была образцом целомудрия, но, наблюдав ее очень близко в течение почти пяти лет, беру на себя смелость утверждать, что в ее отношениях к мужчинам чувственность имела очень малое значение. Я даже назвал бы ее скорее холодной женщиной: есть - и довольно часто встречается - такая обратная форма истерии. Она вечно, непрерывно была в кого-нибудь страстно влюблена, но не влюбленностью пола, а влюбленностью дружбы. Зато, при первом же недовольстве другом, с такою же легкостью стремительно разжаловывала его в злейшие враги. Когда я узнал ее, она молилась на двух богов: на старика Суворина и на известного германского публициста Максимилиана Гардена. Но можно было лопнуть со смеха, наблюдая, как она к ним менялась изо дня в день, в зависимости от содержания писем, которые от них получала. Особенно - к Гардену. От почты до почты он то прославлялся ею как "гений, которому Гейне недостоин корректуру править", то низводился в позорные звания "немецкого крокодила", "бесчувственной тупицы", "кислятины" и т.п.
По правде сказать, отношение Эльзы к друзьям весьма напоминало богомольных самоедов, которые, когда Микола им помогает, мазнут ему губы сметаной и, когда они Миколой недовольны, секут его розгами и выбрасывают из чума на мороз. Курьезов такого рода я мог бы рассказать, как говорится, энное количество.
Дружбой Эльзы пользоваться было надежно, но тяжело, из-за ее ревнивой и подозрительной бдительности за преданностью и искренностью друзей. Истерически недоверчивая, она в дружбе только и делала, что контролировала да проверяла.
Это был постоянный экзамен взаимных обязательств - и очень требовательный, с бесконечною перепискою, выяснением недоразумений, истерическими сценами. Враг же она была жестокий. А так как и в дружбах, и враждах она была одинаково скоропалительна, то вот уже о ком благоразумный человек мог по праву сказать, пародируя "Горе от ума": "Минуй нас пуще всех печалей и Эльзин гнев, и Эльзина любовь!" Для друга готова хоть на плаху, забывает все свои собственные интересы, пренебрегает неприятностями и опасностями, жертвует последним своим достоянием. Но чуть почудился ей (по мании преследования) в друге "изменник", она мгновенно, даже без проверки подозрения, объявляла его врагом и мгновенно же устраивала ему какую-нибудь такую гадость, какой и от настоящего заклятого врага не скоро дождешься. Я прошел через искус и дружбы ее, и вражды и могу по опыту сказать, что никто посторонний не оказывал мне столько и таких предупредительных и бескорыстных услуг, как Эльза благосклонная, и никто не осыпал меня такой беззастенчивою печатною руганью, не распространял обо мне таких ядовитых и вредных слухов, как Эльза свирепая. Середины она не знала.
Всего тяжелее бывало с нею в мрачные часы реакции от морфия и алкоголя. В тоске по своим ядам она делалась невозможна. Превращалась в неврастеническое чудовище, и жалкое, и страшное. Даже физически изменялась, мгновенно старея на десять лет. В этом состоянии она была на все способна: выстрелить в человека, выброситься из окна, выбежать нагою на улицу, плюнуть в лицо незнакомому прохожему, поджечь собственную постель... всего бывало!.. Чтобы утишить это ужасное томление духа, требовалась новая бутылка ее излюбленного портвейна либо новое впрыскивание морфия, которого она боялась, поддавалась ему с проклятиями и скрежетом зубовным, но удержаться от него не могла... Потому что, помимо мучительной и опасной тоски своей, она давно уже потеряла естественный сон, засыпала только под наркотиками, на короткие сроки, а от недосыпки мучилась по целым дням страшными головными болями, уступавшими только опьянению.
Эти-то головные боли и привели ее в 1896 году, во время Всероссийской Нижегородской выставки, к знакомству с местным психиатром, доктором Борком. Он имел в Нижнем Новгороде репутацию человека очень даровитого, но опустившегося под бременем семейных несчастий, обленившегося и совершенно запустившего свою науку. Действительно, в медицине он был великий скептик и отрицатель. Но довольно успешный эмпирик. Шла молва, что у него "счастливая рука", и кажется, он сам веровал в нее гораздо больше, чем в свои знания, и, пользуя больных своих, весьма не прочь был иной раз даже от чисто знахарских приемов. Борку тогда было тоже за 40 лет. Собеседник он был чрезвычайно интересный - ловкий светский человек и в то же время мистик, глубокий и, кажется, искренний. Житейские несчастия и провинциальная скука заели его жизнь, а работа в психиатрической больнице разбила его нервную систему почти до кандидатуры в "Палату N 6", как он сам неоднократно мне жаловался. Какое-то нервное поражение угрожало ему неминуемою потерею зрения: он уже едва видел уголком одного глаза и, кажется, вовсе не видел другим, быстро шагая к слепоте. Неудивительно, что в совокупности несчастий отгонял прочь отчаяние разгульным образом жизни и сильно пил. Однако в этом, как будто безалаберном, алкоголике или, точнее сказать, "шампаньолике" (термин покойного психиатра Б.В. Томашевского), потому что пил он исключительно шампанское, без пощады к себе тратя на дорогое вино скромный заработок провинциального врача, загадочно жила большая психическая сила. Того типа сила, что впоследствии прославила и подняла на столь фантастическую высоту Григория Распутина. Борк был сильный магнетизер и гипнотизер - пожалуй, сильнее даже, чем он сам думал. Я наблюдал не раз, как он лечил Шабельскую от ее ужасных мигреней. Стоило ему положить руку ей на голову, чтобы Эльза минут через пять, много десять, уже спала крепким сном, а проснувшись через час-другой, чувствовала себя на некоторое время здоровою и веселою, без тоски по морфию и портвейну. Таким образом, постоянное присутствие Борка сделалось для нее совершенно необходимым. В это время в пестром калейдоскопе ее жизни приключилась новая перемена, давшая ей очень большое значение в петербургском бюрократическом круге и почти всемогущее влияние на круги промышленный и торговый. И вот она вытащила своего целителя Борка из провинциальной трясины и чудесно устроила его в Петербурге. Между врачом и пациенткою мало-помалу возникла близость, которая впоследствии увенчалась браком.
Таковы родители Шабельского-Борка, убийцы В.Д. Набокова. Произвели его на свет они уже в пожилых годах. Мать - истеричка почти клинической неуравновешенности. Отец - невропат и "медиум". Мать алкоголичка и морфинистка. Отец - "шампаньолик". Жизнь матери - сплошная цепь буйных эксцессов, не раз скользивших по грани уголовщины. Жизнь отца - тяжелый меланхолический туман, насыщаемый вдобавок постоянным отравно-заразным общением с душевнобольными. Какого иного плода можно ждать от подобного союза, кроме угрюмого и опасного дегенерата, чья развинченная воля менее всего зависит от него самого, а неизбежная наследственная неуравновешенность представляет собою удобнейшее поле для обработки всякому ловкому интригану, охочему использовать эту больную волю для своих преступных целей, направив ее на путь эксцессов - скандала, насилия, убийства? А если бы не нашлось ловкого внушителя-интригана, то ведь роль его может с успехом сыграть и собственная (вроде раскольниковской) навязчивая идея, против которой недужная воля окажется столько же бессильною, как и против стороннего внушения. А, как мы сейчас увидим, навязчивая идея монархического террора в Шабельском-Борке, сыне Е.А. Шабельской и d-ra Борка, может и даже должна быть наследственной.
Когда театральная карьера безнадежно изменила Е.А. Шабельской и это разочарование разбило ей сердце, она нашла для себя утешительный суррогат в журналистике. Написав несколько остроумных писем в частном порядке А.С. Суворину, она заинтересовала старика настолько, что он отправил ее политическою корреспонденткою в Берлин. Литературного дарования она не имела, но обладала большим разведочным талантом, умела проникать во все круги общества, была бесстрашна пред великими мира сего, не смущалась никакою рискованною авантюрою и, в довершение столь положительных корреспондентских качеств, блистательно владела иностранными языками, в особенности немецким.