Кама ча вал?
Не думайте, что эти "Кама ми тут" и "Кама ча вал" были формулами для отогнания злого духа экзаменов, хотя, правду сказать, оно на то похоже. Это просто схваченные на слух и исковерканные слова цыганского жаргона. Значат они -- не то "люблю тебя", не то "жизнь моя". Словом, нечто чрезвычайно сладкое <...>.
Нерсесов был моим профессором, читал у нас на курсе гражданское право. Грешный человек, я редко доставлял ему удовольствие видеть мою физиономию в аудитории. Читал он не то чтоб очень весело, не то чтоб очень скучно. К звездам не принадлежал, в моветонах не числился. Свое дело знал превосходно, был аккуратен, за наукой следил -- следовательно, был полезен. Экзаменовал довольно пространно и обстоятельно, но не строго; по курсу гонял, но за пределы курса не выбегал; проваливать не любил; ответит ему студент на два вопроса из пяти, -- получи четверку и распишись. Если и того нет, Нерсесов, несомненно с болью в сердце и угрызением совести, считал своей жестокой обязанностью поставить... тройку!!! К Нерсесову шли экзаменоваться смело. Помню один миг великого торжества, когда я отложил на осень экзамен по римскому праву... Курс был Муромцева5: страшенная и толстеннейшая книжица, как говорят, весьма ученая и премудрая, но написанная таким ужасным слогом и в таком путаном порядке, что никому из смертных не добраться до ее высокого разуменья! А профессор требовал, чтоб его книгу знали хорошо. Нашлись отчаянные головы, которые, перекрестясь, бухнулись с головой в омут муромцевской премудрости: вызубрили этот бумажный кирпич наизусть, с начала до конца, с конца до начала, и последовательно, и вразбивку... Сколько из этих несчастных потом сошло с ума, не могу вам сказать наверное: не считал, статистика умалчивает. Я считал себя решительно неспособным к такому подвигу и, готовясь летом к экзамену, силился все уразуметь и потом отвечать от разума своими словами: напрасно! Сколько я ни пихал в мозги проклятый римско-муромцевский кирпич, он упрямо не всовывался в место, ему предназначенное. Я шел на экзамен в фаустовском сознании, что я не знаю ничего, что точно стоило бы знанья... И вдруг -- о радость! о миг блаженства! меня встречает в университете весть, что Муромцев оставил факультет и вместо него нас будет экзаменовать Нерсесов. Клянусь, что, когда грузная фигура профессора, с его типичным армянским лицом, желтого цвета и добродушнейшего выражения, появилась за экзаменационным столиком, я был счастлив, как влюбленный... Еще бы! пять минут спустя я вместо ожидаемого и всенепременного "Очень скверно-с" услыхал совершенно сверхабонементное: "Очень хорошо-с" -- и перешел на четвертый курс...
* * *
Отца Николая Александровича Сергиевского знала и почитала вся интеллигентная Москва, -- религиозная и нерелигиозная, без различия. Кто не знал его как священника, с тем сближал его университет, где о. Сергиевский много лет читал богословие. Я живо помню некоторые его лекции, -- очень эффектные, настроенные по камертону французских богословов. Красноречие иногда увлекало о. Сергиевского в сторону от простоты, делало его изложение несколько туманным. Он был большим любителем образных сравнений, по большей части очень удачных, но иной, раз впадавших и в вычурность. Некоторые из таких сравнений Сергиевского живут и, конечно, долго будут жить в университетских преданиях. Он, например, приглашал своих слушателей "вести локомотив веры по рельсам разума". Говоря об отношении веры к опыту, он предлагал защитникам опыта "потушить непонятное им солнце и попробовать, не удастся ли им осветить мир всем понятными стеариновыми свечами". Студенты любили картинные лекции Сергиевского, да и читал он их превосходно: внятным, внушительным голосом, с ясною, правильной дикцией. Его строгая библейская фигура производила сильное впечатление, -- особенно на тех, кто видел Сергиевского в первый раз. Сергиевский был добрым экзаменатором и за всякий мало-мальски толковый ответ ставил удовлетворительные отметки. Единицу он поставил, кажется, только раз в жизни -- лицеисту, авторитетно начавшему излагать учение о св. Троице изумительным афоризмом: "Есть три Бога..." В другой раз, некоторому студенту-юристу попался билет об ереси Ария. Студент предмет знал плохо, но, принадлежа к беззастенчивому типу бойких говорунов, отомкнул фонтан красноречия и ораторствовал целую четверть часа в надежде "заговорить" экзаменатора.
Сергиевский невозмутимо слушал, с обычным ему выражением мертвенного спокойствия на холодном, точно мраморном лице. Наконец -- "скончал певец"6. Сергиевский обратил на него благосклонный взгляд и сказал:
-- Я выслушал с большим интересом суть вашей собственной ереси. Не потрудитесь ли вы теперь рассказать мне об ереси Ария?
Невозмутимое хладнокровие Сергиевского на экзаменах вошло в университетскую пословицу. Выходит как-то к экзаменационному столу студент, тоже юрист, берет билет, показывает Сергиевскому номер и... молчит.
-- Не знаете? -- спрашивает Сергиевский.
Студент молчит.