Страшное, тяжелое впечатление произвела на меня печальная весть о кончине двоюродного брата моего, Александра Александровича Чупрова. И не только потому, что ушел из мира очень хороший человек и знаменитый ученый. И не по родственному чувству. Оно не может быть очень острым, когда не видишься с родственником десять лет, а перед тем тоже не виделся десять лет и, что было переписки, все - по какому-либо чужому, либо общественному делу, а не для личной связи. Нет, больно уколола сердце мысль:
-- Вот уже и кончились мосальские Чупровы! Не будет больше Чупровых на Руси!
Недолго существовал их талантливый род. Словно затем только и возникал он, чтобы выработать для России двух блестящих ученых и, в том истощась, угаснуть. Короткая история фамилии, собственно говоря, начинается достоверно только с дедушки Ивана Филипповича Чупрова (отца Александра Ивановича и матери моей Елизаветы Ивановны Чупровых). Прадед уже теряется в мраке конца XVIII и в первых годах XIX века. Кроме того, что его звали Филиппом да что он был духовного звания и не то священствовал, не то дьяконствовал где-то в селе под Мосальском, - я ничего о нем не знаю и не помню, чтобы когда-либо слышал рассказы от матери или дядей и теток. Они все очень мало интересовались своим родословием. Не помню, кто из родни однажды придумал им сербское происхождение, - будто потому они и Чупровы, что предки их пришли в Россию при Екатерине из сербского города Чуприи. Это очень смешило самих Чупровых, и один из них, дядя Алексей Иванович (следующий за Александром Ивановичем сын дедушки Ивана Филипповича), большой юморист, не раз морил нас со смеху, доказывая свое прямое родство с Марком Кралевичем, а следовательно, и права на сербский престол.
Нет, происхождение Чупровых - чисто русское и, по всей вероятности, крестьянское. В великорусском крестьянстве фамилия Чупровых довольно обыкновенна, равно как и в купечестве, вышедшем из крестьян. Странно только, что она удержалась и в духовном звании. В течение ста лет, с половины века XVIII по средние годы XIX, семинария и архиереи пристрастием к книжным прозвищам вытеснили в русском духовенстве почти все основные фамилии, напоминавшие об его демократических корнях. Например, мы, Амфитеатровы, ведем род от одного из братьев Монастыревых, который при Елизавете удостоился получить нашу громоздкую фамилию от "владыки", в награду за хорошие успехи в науках сравнительно с другими братьями, надо думать, изрядными лентяями. Фамилия Монастыревых ясно указывает на происхождение из монастырских крестьян. Того же корня, вероятно, и Чупровы. Только их как-то Бог помиловал от владычных наград превращением в Беневоленских, Орнатских, Бенескриптовых и т.д. Подобно Дроздовым, Скворцовым, Зверевым, Страховым и др., они остались с первобытною фамилией, не получив новой семинарской клички.
Дедушка Иван Филиппович посвящен был в сан в 20-х годах прошлого века. Следовательно, был воспитанник такой бурсы, картин которой надо искать даже не у много позднейшего Помяловского, а еще у Гоголя и Нарежного. Должно быть, смолоду он был настоящий Алеша Попович, потому что и в глубокой старости производил впечатление прекрасного седого богатыря. Пятьдесят с лишком лет протоиерействуя в захолустном городе Мосальске (Калужской губернии), имел громадный авторитет в уезде и пользовался всеобщею любовью. Я довольно живо помню его пятидесятилетний юбилей, на который съехалось духовенство чуть не всей Калужской губернии. Самого же дедушку и огромный дом его с окнами на базарную площадь помню совершенно отчетливо - в наружности, в голосе, в манере речи, в ухватках. Присоединяется к тому в памяти, конечно, и бесчисленное множество анекдотов о нем, которых с детства наслушался от отца с матерью и от дядей и теток.
Старик был очень умен и "добр, как хлеб" при совершенном отсутствии честолюбия. Достигнутым положением своим в жизни он был совершенно доволен. И сам не искал лучшего (сравнительно рано овдовев, легко мог бы быть архиереем), и в детях не понимал, почему они рвутся вон из духовного звания. Препятствовал он тому слабо, - только со старшим, Александром Ивановичем, повоевал было несколько за уход его вместо духовной академии в университет. Но сознание, что ни один из сыновей не будет его преемником в священстве, было чуть ли не единственным идейным огорчением его старости. Когда Александр Иванович изменил духовному званию, старик, трудно помирившийся с тем (под влиянием отца моего, Валентина Николаевича Амфитеатрова, тогда молодого профессора Калужской семинарии, где Александр Иванович кончил курс под его руководством), дал торжественное слово, что, по крайней мере, дочери-то его будут за попами и продолжат духовный род. И оказался в том решении настолько упрям, что отцу моему, крепко сдружившемуся с Александром Ивановичем и полюбившему сестру его Елизавету Ивановну, пришлось-таки, чтобы жениться на ней, отказаться от мечты о светском звании и принять священство, к чему он смолоду совсем не был склонен.
Этою жертвою духовному званию, впрочем, и ограничилось потомство Ивана Филипповича. Следующая дочь его, кроткая, но тихо упрямая, Марья Ивановна, предпочла, чем быть матушкой-попадьей, остаться в старых девах. А младшая, Наталья Ивановна, была еще совсем юною гимназисткою, когда Иван Филиппович скончался, и вместе с ним умерло его крепкое слово. Братья же ее все давно эмансипировались и от духовного звания, и от Мосальска, хотя со стариком-отцом оставались в наилучших отношениях - не только почтительно сыновних, но и дружеских. Александр Иванович, оставленный при кафедре кандидат университета и сотрудник "Русских ведомостей" (еще Н.С. Скворцова), уже был в Москве заметным человеком, готовился к заграничной командировке, из которой - все знали и ожидали - он возвратится преемником профессуры И.К. Бабста. Алексей Иванович служил помощником бухгалтера в Купеческом банке. Владимир Иванович - неудачник семьи - был студентом то в Московском университете, то в Ярославском Демидовском лицее. А самый младший, Иван Иванович, - напротив, надежда семьи - только что поступил в пятый класс московской 6-й гимназии, куда и меня отдали, отчасти под надзор ему, в первый.
Семеро перечисленных детей дедушки Ивана Филипповича представляли собою только остаток потомства, произведенного им в супружестве с Елизаветою Алексеевной Брильянтовой. Добрая половина нарождения вымерла в младенчестве или отрочестве. А остальные оказались непрочны взрослыми. Дядя Володя сошел с ума и умер (туберкулезом легких) лет 22 - 23. За ним последовали от туберкулеза же - дядя Ваня, приблизительно в том же возрасте, на четвертом курсе медицинского факультета, и мать моя, Елизавета Ивановна, в 37 лет. Затем туберкулез настиг Алексея Ивановича и Марью Ивановну. Они досуществовали до пожилого возраста, но именно "досуществовали", а не дожили. Начиная лет с 30 вся жизнь их превратилась в хроническую борьбу со смертью, которая их подстерегала, а раз-другой ежегодно делала на них острые атаки, требовавшие и острого отражения - путешествий на юг, житья в санаториях и т.п. Так что из семерых уцелели от туберкулеза легких только двое: Александр Иванович и Наталья Ивановна. Последняя умерла в 1913 году, в возрасте 60 лет, от рака печени. Первый в 1908 году, 66 лет, от разрыва сердца. Болезнь сердца унаследовал от него и сын, Александр Александрович, настигнутый смертным недугом гораздо ранее, всего в 52 года. Он был последним представителем рода Чупровых по прямой мужской линии.
В этой странной квелости потомства дедушки Ивана Филипповича повинна, по всей вероятности, кровь бабушки Е.А. Брильянтовой. От дедушки-богатыря детям досталось только внешне могучее сложение да замечательное упорство и цепкость жизненной силы в сопротивлении смерти. Сам он, перевалив уже на восьмой десяток лет, дожил бы, вероятно, и до девяноста, если бы не запустил случайного пореза на ноге. Прикинулась гангрена, а плохие уездные врачи не справились с нею повторными ампутациями. Старик болел два месяца с величайшим мужеством и умер с таким присутствием духа, какого давай Бог всякому. За два часа до кончины он, верный своему всегдашнему бурсацкому юмору, "отпалил" о состоянии своего здоровья такую острую штуку, что Александр Иванович, несмотря на тревогу и скорбь неизбежного ожидания, выскочил в другую комнату, чтобы "отходиться". Дедушка был очень верующий человек и богослужение совершал не то что истово, а со слезами. Но ханжества и ханжей терпеть не мог, равно как и "дух уныния и любоначалия"4 был ему совершенно чужд и противен. Когда я размышляю о нем, мне кажется, что его религиозное настроение должно было полностью укладываться в прекрасный стих Феоктиристова молебного канона Пресвятой Богородице: "Исполни, чистая, веселия сердце мое, твою нетленную дающи радость, веселия рождшая виновного".
Эту светлость и, как удачно выразился П.Б. Струве в своем некрологе Александра Александровича Чупрова, "благостность" унаследовали от Ивана Филипповича дети его - в особенности те, которые были на него и физически наиболее похожи: Александр Иванович (наибольшее сходство и телом и духом), моя мать, тетя Наташа, - блондины, "Чупровы беленькие". Брюнеты, "Чупровы черненькие", дядя Ваня и тетя Маша, обладали всеми прелестными свойствами общего чупровского характера, кроме веселости, - были меланхолики, а Ваня даже не по возрасту задумчив, строг и часто почти суров. Оба они были мельче ростом прочих братьев и сестер. Брильянтовская кровь одолела в них чупровскую.