Одна истерически захохотала, другая истерически заплакала, остальныя истерически кричали, унимая и ту, и другую. Гвалтъ былъ невообразимый. Гуси, когда галлы лѣзли въ Капитолій, и то -- я думаю, -- гоготали тише.
-- Въ послѣдній разъ я съ вами... чортъ васъ всѣхъ возьми! -- горячилось чье-то контральто.
-- И прекрасно! только того и желаемъ, -- визжала, судя по голосу, Анна Евграфовна.
Хлопнули двери, и нѣсколько барынь, шурша платьями, мелькнули мимо нашего кабинета къ выходу. Стало тише.
Мы тоже собрались уходить и платили по счету, когда снова явился распорядитель, хмурый и сердитый.
-- Дама эта опять васъ просить -- въ кабинетъ къ нимъ зайти.
-- Тебѣ нынче везетъ, какъ Неверу въ "Гугенотахъ", -- шутили пріятели, прощаясь со мной.-- Жаль только, что Валентина твоя, вѣроятно, лыка не вяжетъ.
Я вошелъ въ "бабій кабинетъ", какъ успѣлъ уже прозвать его кто-то изъ нашей компаніи. Анна Евграфовна сидѣла у залитаго виномъ стола. Кромѣ нея въ комнатѣ было еще двѣ дамы. Но одна спала, лежа на диванѣ спиною къ свѣту, а другая, хоть и сидѣла за столомъ, но въ такомъ безнадежно-пьяномъ отупѣніи и съ такимъ искаженнымъ отъ вина лицомъ, что, право, сомнѣваюсь, узнаю-ли я ее, если встрѣчу когда-нибудь трезвую. Стоило взглянуть на нее, чтобы опредѣлить не только, что она напилась, но и -- чѣмъ напилась: это одутловатое сизое лицо, на которомъ переливались всѣ тона отъ ярко-краснаго до сѣраго цвѣта, было живою бутылкою съ коньякомъ.
-- Садитесь, пожалуйста, -- сказала Анна Евграфовна. Судя по не особенно складной рѣчи, по черезчуръ блестящимъ глазамъ и не въ мѣру румяному лицу, она тоже приняла не малое количество винныхъ капель, но бодрилась.
-- Вы простите... у меня къ вамъ просьба. Тутъ... негодяйка одна поссорилась съ нами и убѣжала, не заплативъ своей доли, а она изъ насъ самая богатая. Ну... и у меня не хватаетъ доплатить по счету... Можете вы меня выручить? А то я браслетъ оставлю въ залогъ.