-- Прощайте, -- сказала Анна Евграфовна, подавая мнѣ руку, -- помните: молчаніе. А фельетонъ вообще, если хотите, напишите: это ничего, это, можетъ быть, даже полезно будетъ. И мнѣ, и другимъ. Я вѣдь не исключеніе, мой другъ! Далеко не исключеніе! Насъ много -- гораздо больше, чѣмъ вы, можетъ быть, думаете... этакихъ секретныхъ виверокъ.
И вотъ ѣхалъ я домой въ глубокомъ раздумьѣ, разсуждая о томъ, что сейчасъ видѣлъ и слышалъ. Вспоминалъ я наши мужскія сходбища и кутежи, въ которыхъ не разъ приходилось принимать участіе и Евлампію Ильичу, о комъ сейчасъ только хуже, чѣмъ съ ненавистью или даже презрѣніемъ... нѣтъ! съ холоднымъ безразличнымъ равнодушіемъ -- говорила его жена. Вспоминалъ, -- и все въ нихъ было тоже и порочно, и пьяно, и неумно, правда. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, не знаю почему, на памяти у меня все вертѣлись эти стихи эпикурейца Клавдія на пиру умирающаго Люція въ "Двухъ мірахъ" Майкова:
Ну, да!
Два пальца въ ротъ и вся бѣда!
А вотъ, что будетъ, какъ ворвется
Сюда весь женскій Римъ! Начнется
Вотъ тутъ-то оргія...
И нехорошо на душѣ становилось.