-- Кажется, ты уже не Вильгельма Александровича, а меня хочешь убить,-- с холодною насмешкою возразила Рехтберг.
-- Это было бы не особенно глупо и несправедливо,-- проворчал Лештуков. -- Убить тебя -- бесполезно для меня, но, может быть, спасло бы кого-нибудь другого в будущем...
-- Не смей говорить мне о смерти!-- вскрикнула Маргарита Николаевна. -- Я ее боюсь... Я не хочу думать, что я когда-нибудь умру... Я ненавижу тех, кто говорит мне об этом.
-- Ты боишься смерти и вечно с нею играешь. Потому что, клянусь тебе: я в самом деле колеблюсь, что лучше сделать -- отдать тебя твоему... собственнику,-- с грозной ненавистью в голосе выговорил Лештуков это слово,-- или же убить тебя вот на этом месте и самому умереть вместе с тобою!..
-- Те, кого на словах убивают, два века живут,-- насильственно улыбнулась Маргарита Николаевна.
-- Молчи!-- яростно крикнул Дмитрий Владимирович, сжимая кулаки и чувствуя, что волосы на его голове шевелятся. -- Не смей шутить! Не время. Не дразни дьявола, в борьбе с которым я изнемогаю! Лучше помоги мне справиться с ним, чтобы не каяться потом ни тебе, ни мне.
Маргарита Николаевна беспокойно шевельнулась в кресле.
-- Ты невозможен,-- с робкою досадой отозвалась она. -- Кричишь так, что весь дом разбудишь... Чего ты хочешь от меня? Разве я тебя не люблю? Ты не смеешь этого сказать... Да! Не смеешь! До сих пор никто не мог похвалиться мною, как можешь похвалиться ты. Пусть будет по-твоему: я труслива, я мелка, я не могу отвечать на твое чувство в той мере и в том виде, как ты мне его предлагаешь. Но, как я могу и умею, я тебя люблю и -- верь или не верь, это твое дело -- буду тебя любить очень долго. Что я говорю правду, доказательство даже вот этот наш разговор, далеко за полночь, у тебя в кабинете, в то время как за две комнаты спит мой муж, мой судья и -- стоит ему проснуться -- мой палач. Я не скрываю,-- я его смертельно боюсь и... И, кроме того,-- сердись на меня или не сердись,-- не хотела бы оскорбить его скандалом такой откровенной неверности.
-- Следовало бы тебе приискать доказательство получше,-- презрительно заметил Лештуков. -- Чтобы получить это свидание, мне тоже пришлось грозить чуть не скандалом.
-- Что ж? Я опять не скрываюсь: я не героиня. Я боюсь публичности... Ты человек гордый, независимый. Ты привык жить, как тебе хочется, ты -- сам свой суд. Уважают ли тебя в обществе, нет ли, смеются ли над тобою, бранят ли тебя,-- тебе безразлично. Ты в этом отношении -- юродивый, право. Ты удовлетворяешь своим желаниям, и затем тебе дела нет ни до кого и ни до чего...