-- Ты не была такою, когда я тебя узнал,-- бормотал Лештуков, покачивая головою.
-- Нет, была. Только ты не видал. Ты не хотел видеть. Ты слишком поэт и фантазер. Когда ты полюбил, ты, в сущности, сперва полюбил не меня. Ты сочинил меня по своему вкусу, а потом ты влюбился в свою выдумку. Я это хорошо видела, но не могла тебя предостеречь.
-- Почему?
-- Во-первых, ты мне не поверил бы. Больного любовью ничем не переубедить. Ты сказал бы, что я на себя клевещу, что я напускаю на себя неподходящую роль, ломаюсь, играю. Это свойство любовной слепоты -- видеть в правде ложь и во лжи правду. Затем, я должна тебе сознаться,-- мне очень льстило, что ты так красиво обо мне думаешь. Я одно время, под твоим влиянием, чуть-чуть было и сама не поверила, будто я и глубокая, и особенная... И, наконец, ты мне очень нравился... Я не хотела отпускать тебя от себя. Мне хотелось угодить тебе... И... я немножко шрала...
-- Сознавая, что из этого не выйдет ничего доброго?
-- Я тогда и предположить не могла, что мы зайдем так далеко.
-- Как? Разве ты не понимала, что мне не до шуток, не до твоего флирта?..
-- Нет, я тебе не верила. Я думала, что ты тоже только красиво играешь и немножко заигрываешься.
-- В тридцать-то шесть лет?..
-- Э! У кого актерство в натуре, тот и в семьдесят два играть будет. Думала, что мы немножко порисуемся друг перед другом, приятно проведем время и -- расстанемся приятелями... Да вот и доигрались. Кто же мог предположить, что на свете водятся еще такие бешеные, как ты?