-- Ах, Маргарита, Маргарита! Она смотрела жалобно.
-- Право, я сама не рада, что у меня такая сухая натура, что я могу выделить из своего сердца лишь так мало любви. Но зато, сколько ее есть у меня, она вся твоя и надолго твоею останется. Мне подумать страшно, как я буду без тебя... Я так к твоей любви привыкла!
Она заплакала.
-- Ты поступаешь жестоко, а не я,-- продолжала она сквозь слезы. -- Ты ставишь мне свои ужасные "или-или". Точно топором рубишь. А я люблю проще, как любится и как можно любить. Если бы ты действительно меня любил, не был только болен мною, ты бы сумел победить свой мужской эгоизм, свою сатанинскую гордость, бросил бы свои громкие фразы о гражданском браке, о бесчестности обмана, сумел бы примириться и ужиться с Вильгельмом. Подумай, глупый! Чем мешает он тебе, если я вся -- твоя, а ему принадлежу только по имени? Ты всюду последовал бы за мною, не оставил бы меня одну на муку этой проклятой любви!
-- Лгать, обманывать, притворяться, унижаться -- разве это жизнь?
-- Не знаю... Но знаю, что мы были бы близки друг другу... Что мы имели бы счастливые минуты, никого ими не оскорбляя, а тягость лжи... Как будто она одному тебе страшна! Мне, с моим беспокойным и робким характером, тоже жутко приходится. Надо очень любшъ, чтобы ставить себя в рискованное положение, как сейчас мое. Жертвы измеряются не тем, сколько кто жертвует, а тем, каких усилий это стоит. Верь: мне ничуть не легче твоего! Но ты не хочешь рассуждать. Ты все предрек, уверовал в свои программы... Какой Папа непогрешимый!.. Затвердил свое: подло... честно... честно... подло... Все или ничего! А по-моему, и не все, и не ничего, но хоть что-нибудь. Лишиться меня вовсе -- это ты называешь любовью?!
-- Ты хочешь... -- медленно заговорил Лештуков.
-- Только одного: чтобы мы были счастливы, сколько можем.
-- Ценою подлости?
-- А!.. Постараемся не думать и не станем говорить об этом!