Оба умолкли. Тишина нарушалась только буханьем моря, час от часу рычавшего все громче и победнее,-- словно гигантский зверь резвился в темноте, сам потешаясь своею силою и свирепостью.
-- Приедешь? -- робко вымолвила Маргарита Николаевна, кладя руку на руку Лештукова.
-- Погоди... Не знаю я, ничего не знаю... Она прилегла к его плечу.
-- Я буду думать, что ты приедешь...
Он молчал, неуклюже осунувшись в своем кресле.
-- Ты позволяешь мне так думать?
Лештуков внезапно сполз с кресла и очутился у ее ног, уронив на ее руки лицо -- мокрое от вырвавшихся на волю слез боли, стыда и гнева. Плечи его тряслись.
-- Не знаю я... Ничего не знаю,-- повторил он, захлебываясь истерическими спазмами,-- думай, что хочешь... Сделать так, как ты просишь, отвратительно... гнусно... Потерять тебя -- страшно... Я не могу еще разобраться... Это после придет... Но если я и приеду, это уже не то будет, что было здесь. Я прощаюсь с тобою... Прощаюсь с мечтою огромного, хорошего, умного и честного счастья... Со светом любви... А там будут потемки: рабская ложь и рабская чувственность!
...Когда Маргарита Николаевна простилась с Лештуковым, небо уже белело. Он долго стоял на балконе, хмуря брови над распухшими красными глазами. Дождавшись солнца, он взял шляпу и тихо вышел из дома. Он направился к купальням Черри. Большого труда стоило ему растолкать лодочного сторожа.
-- Синьору требуется лодка? В такую-то погоду?