-- Нет, ничего... Посторонняя мысль... -- отозвался художник, с легким оттенком смущения в голосе и чуть-чуть краснея.
Лештуков внимательно взглянул ему в лицо, и брови его дрогнули.
-- Вы еще очень молоды, -- отрывисто сказал он.-- У вас на лице можно читать, как в развернутой книге, а это нехорошо. Века, когда глазам полагалось быть зеркалом души, давно прошли. Хотите, я назову вам вашу "постороннюю мысль"? Ведь она обо мне была?
-- Уж если вы такой проницательный, -- принужденно засмеялся художник, совсем пунцовея, -- то -- да. Мне хотелось сказать: "Как же вы-то сами, вы -- такой поклонник истинной красоты -- равнодушны к ее прелестям и..."
Художник запнулся.
-- Договаривайте, -- медленно сказал Лештуков, задумчиво глядя в сторону, -- "И вместо того, чтобы богомольно благоговеть перед святыней красоты, валяетесь бессильным рабом у ног -- много-много что хорошенькой--интернациональной барыньки".
-- Оставьте, пожалуйста! Я слишком уважаю Маргариту Николаевну, чтобы...
-- Чтобы сразу назвать ее, в ответ на мое не весьма почтительное определение, по имени и отчеству, -- с горькою улыбкою перебил Лештуков.-- Полно! Вам не идет хитрить. Что ж? Вы правы. Логика моей жизни стала в последнее время вверх ногами. А только вот что я вам скажу, милый мой юноша: не судите да не судимы будете.
Лештуков встал; на скулах у него выступили розовые пятна.
-- Есть в жизни закон возмездия, и кто легко прожил жизнь, попадает под этот закон там, где не ожидает. В молодости было много бито, граблено, напоследок надо, видно, самому быть ограбленным и убитым. Привычка быть любимым мстит за себя. Много серьезных мыслей, серьезных чувств обращал я в свое время в игрушки для легкого и приятного препровождения времени. И вот игрушки отомстили за себя, и, неисповедимою волею судеб, я сам теперь игрушка... Но довольно об этом и... давайте лучше пить лимонад с коньяком!..