-- Я ее учил уму-разуму. У них тут завязалась чепуха...
И он коротко передал Маргарите Николаевне похождения художника. Маргарита Николаевна слушала без особенного интереса. Когда она бывала в духе, события и разговоры скользили по ней, почти не зацепляя ее внимания... Она принадлежала к числу тех женщин, чья эгоистически нервная суетня и вечное ношение с собственною своею особою так наполняют их узенькое "я", что редко их интересует что-либо постороннее. Поэтому она мысленно примерила Ларцева как героя романа к требованиям своего воображения и резюмировала свое впечатление коротким:
-- Удивляюсь Джулии... он блондин...
А затем, снизу и искоса гладя в лицо Лештукова, тихо спросила:
-- Вы что же это? и впрямь вам так туго приходится от "Полярной звезды", что вы жалуетесь на нее даже Джулии?
Лештуков насильственно улыбнулся.
-- Хоть мучь, да люби!-- возразил он голосом слишком уж спокойным, чтобы быть естественным.
Круглое личико Маргариты Николаевны вдруг все задрожало и побледнело, глаза затуманились и заискрились в одно и то же время, губы сложились в странную гримасу, и бесконечно ласковую, и -- вместе с тем -- почти хищную. Она тяжело налегла на руку Лештукова и, на мгновение прижавшись к нему горячим, трепещущим плечом, быстро шепнула:
-- Милый вы... милый мой...
Но не успела еще кровь стукнуть Лештукову в виски, как уже Маргарита Николаевна отшатнулась от него и -- спокойная, насмешливая и кокетливая -- говорила: