-- Как я ревану, как Амалия Карловна реванут, -- Господи! стекла дрожат, пьянин трепещет, на улице публики полный квартал! А маестра пьянин бросил, за голову лысую руками схватился. "Черти, -- кричит, -- дьяволы! Голоса! горла! пушки! Что же вы со мною, изверги, делаете? Нетто так можно? Я тебя не слышу, ее не слышу, пианино не слышу, ничего не слышу, рев один слышу". -- "Что же, маэст-ра? -- отвечаю ему, -- вы хотели, чтобы звук дать. А ежели вам угодно, чтобы пианиссимо, -- очень просто..." Да как ему змарцировал...
И, закрыв глаза, повернувшись на одной ножке, он, с блаженною улыбкою, посылал в пространство воздушный поцелуй, а Леман корчился от восторга:
-- Ах, дьявол! ах, стоерос! Знай наших нижегородских! Ай да Арбузов! Ай да Федор Федорович!
-- Я тебе, черту, такого Федора Федоровича пропишу...
Рехтберг объявилась в отеле с месяц тому назад, а за нею, в самом коротком промежутке, прилетел Лештуков из Швейцарии, где если не Бог, то черт свел эту пару и связал ее веревочкою. Они попали уже в прочно и дружески сложившуюся товарищескую коммуну. Успех гостеприимного отеля на семейную ногу был настолько велик, что прибывшему вслед за Лештуковым Ларцеву уже не хватило комнаты, -- и он должен был устроиться на стороне. Та же судьба постигла и еще нескольких приезжих русских; практичным немкам оставалось только досадовать: зачем они не наняли два дома вместо одного?
Когда Лештуков сошел в столовую, -- общество дружеского табльдота было в полном сборе. Это была веселая молодая компания; в ее среде пахло жизнью, надеждами, свежестью; все народ -- только что расцветший или начинающий расцветать. Два художника, три певицы, к счастью, на разные амплуа, -- и потому, с грехом пополам, способные ссориться не больше раза в день, -- несколько учениц известного итальянского maestro di canto {Учитель пения (ит.). } и три-четыре гостя итальянца. Рехтберг сидела во главе стола и, видимо, первенствовала в обществе. Эта женщина -- даже в мелочах -- всегда устраивалась так, что без всяких стараний, наоборот, даже с несколько утрированным стремлением прятаться, становиться в тени, она все-таки попадала на первые места, ей доставались лучшие куски, ее слова выслушивались всего внимательнее. Лештуков сел рядом с нею. Это место было ему предоставлено молчаливым согласием табльдота. Их все Виареджио считало любовниками -- только очень ловкими и скрытными: а не пойман -- не вор!
Разговор за столом, для удобства гостей, шел по-итальянски.
-- Итальянцы слишком смешно говорят по-французски, -- заметила как-то раз Рехтберг. -- С ними по-французски разговаривать, -- во-первых, того гляди, расхохочешься, а во-вторых, лучше мы будем извлекать из них пользу, чем они из нас. Они к нам ходят для французской практики, а мы их перехитрим, -- ни одного слова по-французски! И какую мы тогда итальянскую практику получим!
-- Но, Маргарита Николаевна, -- возражали хозяйки отеля, -- они, вероятно, такого же мнения о нашем итальянском языке, как мы -- об их французском. Вон -- должно быть, у Лемана с Кистяковым что-нибудь совсем нехорошее вышло, -- очень уж странно переглянулись Джованни и Аличе.
-- А пускай! Мы в их стране, и им как хозяевам остается радоваться, что у них такие вежливые гости, -- не носят в итальянский монастырь ни чужого устава, ни чужого языка.