-- Нет, не хочу лгать. Она мне не сказала ни "да", ни "нет". Сказала: "Ты подожди, а я подумаю..." Она ведь так еще молода, синьор. Но она скажет "да", синьор. Клянусь вам, что скажет... Если только... если...
Он замолчал и исподлобья, косо поглядел на иностранца.
-- По вашей выразительной физиономии легко догадаться, что значит это "если", -- усмехнулся иностранец. -- Не косите так страшно глаза, Альберто... Вылитый Таманьо в "Отелло". Успокойтесь. Мне столько же дела до вашей Джулии, сколько -- вон до той волны, что бежит на нас... Посмотрите, какой чудесный, белый гребешок на ней, как он змеится и зыблется... Вот бы зарисовать!.. Да! Так о Джулии-то... Она красивая девушка... Даже очень красивая, чрезвычайно; если хотите, редко такую можно встретить. Я художник, родился я на севере... Ух, Альберто, на каком севере! Вы бы в моем Петербурге умерли от хандры... Я его и сам терпеть не могу. Всегда и отовсюду меня на юг тянет: и жизнь здешнюю люблю, и работать здесь хорошо. И темы моих картин -- все ваши, южные: голубое небо да горячее солнце... Вот теперь затеял писать "Миньону". Вы ведь, кажется, были у меня в мастерской, видели наброски...
Альберто утвердительно кивнул головою. Художник продолжал:
-- Более подходящей модели, чем ваша Джулия, я и представить себе не могу. Я натурщиц десять переменил, пока не набежал на нее. С нею моя работа идет успешно, и я очень благодарен ей за это. Затем, у нас с Джулией точно такие же отношения, как с вами. Вы возите меня в лодке по морю, -- это доставляет мне удовольствие, -- я вам плачу. Джулия позирует для меня час-другой, -- это доставляет мне пользу, -- я ей плачу. Вот и все. Мы друзья с нею, как друзья с вами. Вы знаете, что я люблю ваш народ и, если не ошибаюсь, то и меня здесь любят. Вообще, я очень люблю, чтобы меня любили... Я с Джулией ласков, болтаю, шучу, пою ей иной раз русские песни, а она мне -- Sarta и Chiave {Сарта и Шива (ит.). }, в карты раза два играли, как и с вами, Альберто. Что же сказать вам еще? Я сделал десять набросков с ее прелестной головки; сделаю еще пять, -- моя "Миньона" окончательно выяснится у меня в мыслях, и я уеду в Рим, вместе с пятнадцатью Джулиями в карандаше и красках, а вы останетесь с настоящею. И чем скорее это будет, тем лучше, потому что мне ваше Виареджио уже надоело.
Лицо Альберто несколько прояснилось; он медленно взялся за весла и, задумчиво глядя вдаль, пенил воду, заставляя лодку вращаться на одном и том же месте.
-- Все это так, синьор, -- нерешительно сказал он, -- я и сам полагал, что такой прекрасный господин, как вы, не захочет ставить ловушку бедной девушке. Но ведь вот оказия! Беда приключается не потому, что ее ищут, а сама приходит, незваная. Вы, -- я вам верю, -- вы ничего не хотели дурного, синьор, а девка-то в вас влюбилась. Честное слово, влюбилась...
-- Полно вам, Альберто! У вас -- бедных южных чертей -- воображение вечно отравлено любовью и ревностью...
-- Нет, уж вы мне, синьор, поверьте. Ведь я ее люблю. А у нас, влюбленных, на этот счет особое чутье. Мы чуем соперника, как собака лисицу. Да... наконец, она и сама довольно ясно намекнула мне на это...
-- Вот как! Интересно...