-- Она, синьор, думает, что вы и в Виареджио-то живете ради нее...
-- В этом, как вы слышали, она и не ошибается.
-- Нет, -- для нее, для нее самой, а не для картины... Мечтает, будто вы возьмете ее в Рим, а потом и в Россию. А картина --это так, один предлог, любовная маска. На днях я спросил ее: "Джулия, как же ты надумалась относительно меня?"
А она мне в ответ: "Никак, Альберто; погоди, куда ты спешишь, чего боишься?" -- "Как, -- говорю, -- мне не бояться за тебя, Джулия? Девчонка ты молодая, красивая, -- вон с тебя картину даже пишут; служишь ты на народе, при купальнях, все форестьеры вьются около тебя, ухаживают, врут глупости, а ты слушаешь, развесив уши. Думаешь, -- мне это сладко? Как же! Я бы им, приезжим дьяволам, -- простите, синьор, это не про вас, -- головы попроломал веслом, кабы меня хозяин не прогнал за это с места. Сделай милость: женимся скорей да и бросим все эти пустяки". Она, синьор, смутилась этак, замялась... "Выйти за тебя, Альберто, можно бы, да ведь это значит так навеки и похоронить себя в трущобе этой, в Виареджио". -- "А куда же нам еще? Тут у меня и домишко, и земелька, тут и дед, и отец мой жили, всякий меня знает и почитает, даже господа форестьеры, как приедут на сезон, сейчас же спрашивают: "А где Альберто?" Она поморщилась, вздохнула... "А мне бы,-- говорит, -- хотелось уехать отсюда -- куда глаза глядят, далеко-далеко... Скажи-ка, Альберто, -- ты моряк, бывал в разных краях: что это за страна такая -- Россия? Какое в ней солнце, и как люди живут?.." Слышите, синьор?
-- Слышу. Дальше.
-- Я, дурак, принялся ей рассказывать, как мы стояли в Одессе с грузом, но вдруг у меня в голове, знаете, просветлело... "Вот что!-- думаю, -- вот ты какая!.." Весь я тут, синьор, закипел и стал ее ругать!..
-- Джулия?
-- Известно, в долгу не осталась -- тоже меня ругала...
-- А затем?
-- Я обещал ее прибить, если она не поумнеет, и решился поговорить с вами. Дня два не осмеливался, а вот... Оставьте вы Джулию, синьор! Ну ее к бесу, эту вашу картину!..