-- Как "ну ее", Альберто? Бог с вами! Да ни за что. Я не ремесленник, не поденщик -- мне мое искусство дорого.
-- Вам жаль малеваного полотна, -- укоризненно качая головой, перебил Альберто,-- а живых людей вы не жалеете. Ведь вы нехотя можете погубить девку, а с нею -- и меня. Да уж что скрывать? Прежде, чем меня-то, -- и себя. Потому что, если Джулия меня бросит, -- мне жить не для чего, но обиды этой я ни вам, ни ей не прощу... А у нас в Тоскане, -- вы знаете...
-- Вы меня не пугайте, Альберто, -- серьезно остановил художник, -- я этого терпеть не могу. Говорят же вам, черт возьми, толком, что до вашей Джулии мне нет никакого дела!
-- Ах, синьор! Да ведь Джулия молода, красива, любит вас. Что же вы -- деревянный, что ли? Сегодня нет дела, завтра нет дела, а послезавтра, глядь, и закипела кровь... А бедному Альберто что останется? Ножевая расправа -- вот что! Вы думаете, очень мне хочется этого? Думаете, большая сласть -- губить чужую и свою душу? Бросьте вы эту картину, синьор! Право, бросьте! Ну, пожалуйста! Умоляю вас! Для меня бросьте!..
-- Чудак вы, Альберто!
-- А то найдите себе другую, -- как вы ее там зовете? -- Миньону, что ли?.. Не одною Джулией свет сошелся. Посмотрите на рынке фруктовщицу Анунциату: чем не красавица?
-- Видел. Хороша, да не подходит. Когда буду писать какую-нибудь Лукрецию или Виргинию, ее возьму, а теперь -- спасибо. При том у Анунциаты, наверное, тоже есть какой-нибудь свой Альберто или Изидоро, которому мои сеансы станут поперек горла. Нет, Альберто, -- и картины я не брошу, и Джулию ревновать вам нет резона... Тем более, что скоро конец...
-- Ничего из этого конца не выйдет доброго, синьор. Оставьте Джулию.
-- Да слушайте же вы, упрямая голова!-- уже вспыхнув, возвысил голос художник. -- Неужели вы не понимаете, что вы, собственно, даже и права-то не имеете приставать ко мне с этим? Какой вы жених Джулии? Она вас не любит; пойдет за вас или нет -- неизвестно, вы сами сознаетесь. Я бы мог оборвать вас по первому вашему слову. Но я несколько научен понимать людей и чувствую, как вам скверно. Слушаю вас, хочу вас успокоить, а вы, зажмурив глаза, лезете, как баран лбом на стену, на меня -- человека, который не сделал вам ничего, кроме хорошего. Ладно. Вы ревнуете Джулию ко мне. Зачем же вы не ревнуете ее ко всей этой золотой молодежи, что окружает ее у купален, нашептывает ей нежности, берет за подбородок, щиплет, обнимает? Ведь у меня в мастерской никогда не бывает ничего подобного, да и быть не может.
-- Я знаю, синьор.