-- А сколько раз я видал, Альберто, что вы смотрели на такие проделки с самым философским равнодушием... Да и сами вы -- какой святой! Джулия еще ни разу не царапала вам глаза за то, как вы учите форестьерок плавать?
-- За что же, синьор? Это ремесло. Она -- купальщица, я -- marinajo. Во всяком деле есть своя манера, с этим надо мириться.
-- Вот как! Отлично. И у меня есть своя манера: брать хорошую натуру там, где я ее нахожу. Вы женщин купаете, а я -- рисую, значит, и останемся каждый при своем. Вы не уступаете мне свою Джулию, -- кстати, мне ее и не надо, -- а я не уступлю вам своего права ее написать...
-- Это ваше последнее слово, синьор?
-- Последнее, решительное, окончательное, -- и баста толковать об этом!
Альберто побледнел так, что у него глаза сразу окружились темными венчиками и нос как будто заострился...
-- Так вот же вам, синьор, и мое последнее слово, -- сказал он тихо, раздельно и внятно. -- Я... я вам не верю. И если Джулия еще раз будет у вас в мастерской, мы -- враги. И... чем скорее уедете вы из Виареджио, тем лучше для вас.
-- Кажется, вы опять грозите мне, Альберто? Что же, вы убьете меня, что ли?
-- Я ничего такого не сказал, синьор. Но я -- тосканец и сумею постоять за себя.
-- Очень хорошо. Стойте!-- ваше дело. А теперь не угодно ли вам будет повернуть лодку к берегу, потому что вы страшно надоели мне, Альберто, и отравили всю мою прогулку...