-- Ах, оставьте вы эту беллетристику, ваши психологические тонкости!-- истерически вскрикнула Маргарита Николаевна. -- Попросту, вы хотите сказать, что ждали, пока я сама брошусь вам на шею. Что ж? Можете торжествовать: дождались. Только -- вы хвалитесь своим рыцарством, а это уж более чем не по-рыцарски -- напоминать женщине ее прошлую глупость.
Лештуков чувствовал, как в душе его задрожали гневные струны, до сих пор неведомые ему самому.
-- Я только хотел сказать,-- глухо возразил он,-- что никогда не возникло бы между нами отношений, допускающих подобные сцены, если бы я не ошибся -- не поверил вам, что вы именно так же хорошо меня любите, как я вас.
В сумерках лунной ночи Маргарита Николаевна видела суровый блеск его глаз. Ей стало и жутко, и приятно, что ее так любят.
-- Ты иногда какой-то страшный бываешь... Тебя бояться можно!.. -- сказала она капризно-жалобным тоном, кутаясь в платок.
Лештуков молчал.
-- Ты, пожалуй, убить способен!..
-- Тебя?..
Лештуков задумался; перед глазами его почему-то промелькнуло лицо Альберто в ту минуту, когда лодочник говорил ему, будто они из одного теста слеплены.
-- Пойми же ты!-- продолжала все так же капризно Маргарита Николаевна.-- Я ведь не спорю: ты во всем прав; следовало бы поступить, как ты хочешь, это было бы честно... Но -- если я не могу? Я не знаю, что такое: воспитание ли это мое, просто ли -- натура у меня жидковатая, заячья, но я всяких "или-или" вообще боюсь, а уж когда они являются в семейных вопросах,-- не говори! Я дрожу, я теряюсь, я дурой делаюсь!