Ларцева провожали Лештуков, Кистяков, Франческо и Леман. Римский поезд еще не прилетел из Специи. Шампанское пенилось в бокалах... Лештуков был в ударе и говорил прощальный юмористический спич, когда Джулия появилась в дверях станционного ресторана. Лештуков, заметив ее, поперхнулся, а Ларцев густо покраснел и поспешно встал навстречу девушке.
-- Вот как хорошо вы сделали, что пришли!-- смущенно заговорил он, чувствуя под укоризненным взглядом Джулии, что сердце его сжимается от боли и какого-то таинственного стыда пред этою не любимой им девушкой.
В чем его вина перед Джулией, он сам не понимал: ведь он так благородно уезжает от опасности нарушить ее счастье, ввести ее в беду и грех. Но -- что вина есть, и вина громадная, диктовал ему именно этот странный непроизвольный стыд.
"Точно я у этой девочки украл что!" -- ползала в уме его смущенная мысль.
А Леман шептал Кистякову:
-- Ага! Кот сливки слизнул, да уж и думал, что не высекут!
-- Вы уезжаете, не простившись со мною, синьор!-- сказала Джулия, глядя художнику прямо в глаза. Ларцев опустил голову.
-- Так надо, Джулия!-- тихо сказал он.
Она с тою же укоризною качала головою, молча смотря на Ларцева взглядом насмерть раненной серны.
-- Так надо, так лучше будет!-- убедительно повторил Ларцев. -- Вы сами это знаете!