-- Он не любит меня, синьор, но должен будет меня полюбить, потому что... потому что иначе... от любви, какая сейчас живет в моем сердце, умереть надо, синьор!
Она поклонилась Леппукову и быстро побежала к выходу Дмитрий Владимирович следовал за нею в отдалении.
"Любовь сильна как смерть... -- звучал в его памяти старый стих царя Соломона. -- В конце концов, дерево этот Ларцев!"
Кистяков и Леман тем временем шли уже по Piazza Garibaldi {Площадь Гарибальди (ит.). }. На углу площади с улицей того же имени стоял фиакр, нагруженный вещами. Когда художники поравнялись с фиакром, сидевший в нем господин -- весьма изящный джентльмен, средних лет, в щегольской, с иголочки, серой паре,-- встал и подошел к ним, держа шляпу на отлете над лысоватой головой.
-- Виноват, господа,-- заговорил он,-- что я позволяю себе вас беспокоить, но я имел удовольствие сейчас на вокзале слышать, как вы говорили по-русски. Я только что приехал в город, и потому не откажите соотечественнику в маленьком указании.
"Черт знает как вежливо и солидно изъясняется этот компатриот!" -- подумал Кистяков.
-- Не известна ли вам в среде местной русской колонии г-жа Рехтберг?
Художники переглянулись.
-- Маргарита Николаевна Рехтберг,-- с тою же учтивостью выжидательно повторил незнакомец.
-- Как же не знать! Мы живем даже в одном с нею отеле!