К человечеству, не отличенному ореолом известности, Вильгельм Александрович относился чрезвычайно свысока и, беседуя с Леманом или Кистяковым, умел держать себя так, что в недостатке вежливости и даже любезности упрекнуть его никак нельзя было, а в то же время в каждом слове, жесте, тоне чувствовалось, что это -- Юпитер удостаивает, с вершины Олимпа, забавляться разговором с обыкновенными смертными и чрезвычайно удивлен, находя в них кое-какие признаки разумных тварей. Франческо злополучного господин Рехтберг совершенно не признавал и, кажется, искренно считал этого чудаковатого парня, на счет которого почти что существовала вся колония,-- кроме Маргариты Николаевны и Лештукова, конечно,-- чем-то вроде шарманщика или фокусника, проживающего при русских, забавы ради для них и кормов ради для себя. Но однажды Франческо явился к завтраку особенно величественный и великолепный. Обвел всех торжественным взором, ткнул себя перстом в галстух и пророкотал отдаленному грому подобно:
-- Скриттурато {Ангажемент (ит.). }.
-- Что-о-о? -- взвыл Леман, даже из-за стола выскочив.
Девицы завизжали:
-- Франческочка, неужели?
-- Франческочка, быть не может.
-- Франческочка, миленький, куда, куда, куда?
А Франческо басил:
-- В Лодию скриттурато. Вот и телеграмма.
-- Такого и города нет,-- заявил скептический Леман.