А купцы мои вздыхают и шепчутся. И -- среди зеленой снегурочкиной весны -- я вспоминаю, под грохот поезда, о только что оставленной Москве и мне кажется, что это она, старая и думная, едет рядом со мною и вздыхает, и шепчется. И теперь я знаю, о чем ее вздохи и шепот, потому что вспоминаются мне Смоленский рынок, Проточные переулки, Прудовые улицы, а по ним -- бродячие люди в грязных ситцевых рубахах. И лица их угрюмы, и взоры их враждебны, и ноги из в опорках. И останавливают они прохожих:
-- Господин, нет ли какой работишки?
-- Тогда, на ночлег и шти.. прошу милости!
Их -- десятки просят, сотни смотрят, тысячи слоняются. Да что это? Когда в Москве такое бывало? Откуда вас -- словно саранчи?
-- Война... фабрики в застое...
-- Сокращают нас... Стало наше множество хозяевам не в подъем...
-- Рассчитывают. Гуляй вольными казаками!
-- Конечно, что и с хозяев взять? Ихнее дело очень теперь тугое. Только уж нам-то, не передохнуть!
-- Не передохнем, так перед о хнем...
-- Господин! По случаю кувыркколлегии в боку у японского броненосца, -- разрешитесь от бремени на двадцатку!