Много злата, серебра;
Злату Алеша позавидует,
Погибнет Алеша понапрасному.
И в конце концов -- "положили на Добрыню Никитича".
Алеша Попович так и вышел у Васнецова -- с глазами завидущими, с руками загребущими. Это детище Левонтия, старого ростовского попа соборного, в былинах и сказках русской старины славится не столько силою и мужеством, сколько сметкою, увертливостью, ловкостью, умением раззудить противника до белого каления -- до того, что какоенибудь простоватое Идолище Поганое или Тугарин Змеевич так вот и бросится на несносного шпыня, очертя голову, как бык на красный платок... "а в те поры Алеша увертлив был" -- Идолище с размаху и грянется оземь дурак-дураком, и погибнет от собственной своей силы. Алеша и надуть врага не прочь, и сзади на него напасть, притвориться глухим, подманить к себе неприятеля, а потом, не говоря худого слова, хвать его шелепугою по голове или саблею по шее. В открытый бой он "едва жив идет", но напасть из-за угла либо спешить вершника издали стрелою -- нет его удалее. Он и у Васнецова уже схватился за лук, и все его красивенькое, умное, притворно-скромное лицо трепещет нетерпением, точно он думает про себя: "Эх, право! И чего мешкают старшие братья? Заспорили тоже, кому идти на нахвальщика... Пустили бы меня, уж я бы ему, сукину сыну, подвел штуку... Да, вишь, не пускают, черти! Им бы -- все по-старому, напролом валить... А я бы с Жидовином живо управился: либо стрелою его ссадил бы, либо прикинулся бы каликою перехожим, да, покуда Жидовин мне милостыньку творит, я бы и пырь его, чем ни попадя..."
Лицо хитрое, но влекущее; глаза лицемерные, но заманчивые; плут страшный, но прелюбопытный малый. Он и щеголь великий -- Алеша, и бабий прелестник, и у князя в чести, как лукавый советчик; а между товарищами-богатырями, хотя и душа человек, но они знают: пальца в рот ему не клади,-- откусит!.. В домашнем богатырском обиходе, в терему Владимировом только и видишь: либо Алеша у Добрыни жену чуть не увел; либо Алеша смущает Володимера на чужую жену и учит, как извести ее мужа, либо Алеша исполняет какое-нибудь гнусное поручение княгини Апраксеевны. У калики перехожего Касьяна-богатыря,-- этого русского Иосифа Прекрасного, который имел несчастье полюбиться княгине, особе по мужской части вообще довольно слабой, но не ответил ей взаимностью,-- Алеше велят "прорезать суму рыта бархата, запихать бы чарочку серебряну", чтобы потом обвинить упрямого красавца в покраже из княжеского терема. Алеша по внешности изящен, знает, как надо держать себя, даже не прочь поучить других манерам, но,-- говорят былины,-- "вежество в нем нерожденное". Он любит, когда можно, забыться, повластвовать, повеличаться над низшими: грубая природа сквозит под напускным лоском. Князю и богатырям он льстит, а на калик перехожих орет, обличает их ворами-разбойниками, за что и калики не постеснялись с ним расправиться по-мужицки: "сдирали с Алеши штаны бархатны, напихали клюками... досиня". В щеголеватом богатыре Васнецова чувствуется и его "нерожденное вежество". Алеша молодец в своем наряде витязя, под доспехом, но снять с него доспех да одеть его в подрясник, так и дьяконок из него выйдет хоть куда -- ядовитый дьяконок, из лесковских типов, что на своего попа каждую неделю архиерею доносы пишет и за то запрещаем бывает, но все не унимается, ибо язвительность его сильнее его самого; что, славя Христа по приходу, при дележе яиц, раз десять их перечтет, а уж о деньгах и говорить нечего: и дьячка разует, и к просвирне в карман слазит, не спустили ли туда какого пятака из общего дохода. Помню, когда я впервые читал "Бурсу" Помяловского, мне пришло в голову, что его богатыри -- плуты, вскормленники бурсы, юноши страшной силы и страшной безнравственности, Аксютка и Ipse, он же Сатана,-- весьма и весьма древние люди, имеющие первородича еще в былинной старине. И рыжая лошадка Алеши -- немножко поповская; она пожиже и битюка исполина, что под мужиком Ильею, и кровного белого степного конька, что дворянин Добрыня Никитич выездил под "седельце черкасское"; и покормил ее Алеша хуже: из трех лошадей она одна тянется к подножному корму,-- так бы и сжевала молодую поросль промеж седого ковыля...
Многие находят, что Добрыня из трех богатырей удался Васнецову менее других. Дело в том, что богатырь, которого мы привыкли встречать в былинах с эпитетом "Добрыня Никитич млад", у Васнецова -- человек уже средних лет, почти готовый перейти в разряд пожилых. Былины дают нам довольно подробную биографию Добрыни: три года он при Владимире стольничал, три года приворотничал, девять лет чашничал, а потом влюбился в Маринку-еретницу, которая обернула его туром золотые рога и водила в таком нелепом образе тоже довольно значительное время; затем Владимир услал его -- от молодой жены -- "вырубить чудь белоглазую, перекрошить сорочину долгополую, а и тех черкесов пятигорских, и тех калмыков с татарами, чукчи бы все и алюторы". Занимался этою международною резнёю Добрыня целых двенадцать лет. И затем уже встречаем мы его богатырем на степных заставах, во лугах Цицарских, либо на Сафат-реке -- в момент васнецовский. При таких условиях слово "млад" приложимо скорее к юному, кипучему, истинно рыцарскому сердцу Добрыни, чем к его годам, а следовательно, и к наружности. Из всего нашего богатырства, Добрыня -- наиболее близок к западному рыцарству. Сближают его с последним и обильные романические его похождения. Добрыня -- образец честной, мужской души, женолюбивой, страстной, привязчивой и доверчивой, а потому и вечно обманутой, вечно страдающей от бабьего легкомыслия и коварства. То у Добрыни любовница повяжется с змеем Горынычем, а его самого оденет в тура золотые рога, то жена Добрыни вдет от живого мужа замуж за Алешу Поповича. Всюду является он женским защитником от налетного зла. То и дело приходится ему колотить многоголовых змеев и отнимать у них прекрасных пленниц. Даже мать свою случилось Добрыне выручить из подобной же беды. Но женщины честному Добрыне благодарностью не платили, а поступали с ним весьма подло: Добрыня -- первый российский страдатель из-за женщины. А между тем был он молодец хоть куца: и богач, и красавец, и рода высокого, молился по-ученому, поклоны клал по-писаному, ходил в посольство к королю литовскому и царю Батыю, не имел равного ни в борьбе, ни в стрельбе и даже так прекрасно играл в шашки, "в тавлеи вальящеты", что совсем осрамил и "запер" царя Батыя...
Первую тавлеюшку царь ступил,
Другую тавлеюшку Добрыня Никитич млад;
Третью тавлеюшку царь ступил