Барахталась я в таком болоте шесть недель. И вдруг — словно отрезало. Проснулась однажды поутру и себя не узнаю: выздоровела! Престранное чувство. Точно у меня от сердца что-то тяжелое, темное оторвалось и прочь укатилось. Ранки, где оно присосавшись было, болят, саднеют, но так это хорошо, что главное-то зло от сердца отошло, что на маленькие зла организм не обращает внимания, терпит: болят, — и пусть болят! Живы будем, так и заживут, залечим.
Совесть свою проэкзаменовала:
— Животное я?
Отвечает:
— Была животное.
— Грязная я?
— Изгрязнилась, как только могла.
— Отчего же я более не страдаю от твоих покоров? Словно тебя во мне и нету?
— Не знаю. Только чувствую, что пресытила ты свою злобу и больше на разврат сейчас не побежишь, и ни души, ни тела своего сквернить не станешь.
Призвала я Арину Федотовну. Она, конечно, с самого первого начала во все посвящена была. Говорю: