Виктория Павловна печально усмехнулась.
— Нравственный человек! — сказала она. — Страж семейных добродетелей и социального строя. Во имя общественной морали, которую мы нарушаем… Порок должен быть наказан, а добродетель должна торжествовать…
— О, чёрт же с ним! — равнодушно возразила Лабеус. — Неужели ты воображаешь, что я стану с подобною ерундою считаться? Если еще судейским крюкам шантажничать позволить, так это после того и жить нельзя.
— Да, но давать поводы, чтобы всю жизнь мою тащили в судебную палату и разрывали, как мусор, в газетах, — я тоже не согласна.
— Виктория! ты трусишь? — изумилась Евгения Александровна.
Та долго молчала, с мрачно сдвинутыми к переносице бровями.
— У меня есть дочь, Женя, — сказала она наконец.
— Ты трусишь! — раздумчиво повторила Евгения Александровна. — А я то думала и верила: ты бесстрашная…
Еще больше нахмурилась Виктория Павловна и опять, выразительно упирая на слоги, сказала:
— У меня есть дочь…