Виктория Павловна молчала и горела опущенным лицом. Наконец заговорила медленно и тихо:
— Другому человеку я ответила бы какою-нибудь условною причиною, которая не была бы ложью, но не сказала бы и чистой правды. Но вам, «дед», отвечу полною истиною. Страшно тоскую по девочке, но удалила ее от себя я сама…
— Зачем? — изумился Зверинцев, высоко подымая по кирпично-красному лбу косматые сивые брови.
Виктория Павловна сурово сдвинула брови.
— Затем, что для тринадцатилетней девочки совсем не воспитательное зрелище наблюдать беременность своей матери…
Зверинцев подумал и сказал уступчиво:
— С этим я, пожалуй, согласен, хотя… если держаться вашего взгляда строго, то половине подрастающих девочек в России не пришлось бы никогда и дома побывать, потому что материнский период у русских женщин долгий, и роды частые… Да и вряд ли девочка тринадцати лет — в наше просвещенное время — может быть настолько неразвита, чтобы поверить, если мамаша покажет ей родившегося в ее отсутствие братца или сестрицу и объяснит, будто нашла их в капусте или получила в подарок от аиста…
— Подобных объяснений я и не собираюсь давать, — сухо возразила Виктория Павловна, — но не нахожу также удобным, чтобы девочка слушала по целым дням разговоры о родах, высчитыванье их сроков, сравнительную оценку акушерок и повивальных бабок, приметы и гаданье, будет мальчик или девочка, предположения, кого позвать крестным отцом, кого матерью…
— Несомненно, но — почему же такая откровенность, при девочке, необходима? Мне кажется, избежать так легко…
Виктория Павловна нахмурилась, закусила губу.