Он возразил серьезно и выразительно:
— Я боюсь, что она к вам пожалует…
— Это ребенка-то красть?
Он промолчал. Виктория Павловна продолжала:
— Ну, Иван Афанасьевич, это уж и стыдно. Как ни как, а смолоду и вы учились кое-чему, принадлежите к образованному классу, должны понимать, что это невозможно…
Он перебил даже как бы с отчаянием:
— А откуда нам с вами, Виктория Павловна, знать, что возможно, что невозможно? Вон, вы думали сколько лет, что иметь ребеночка вам невозможно, а, между тем, носите… Конечно, глупое деревенское суеверие, но почему же подобная нечисть всегда вертится вокруг беременных? Объясните подозрение: почему? И как это случилось, что в эту ночь мы оба разом увидали ее в угрожающем образе и проснулись в общем, так сказать, испуге?… И… вы можете полагать, как вам угодно по вашему образованию, но я — извините — позволю себе, на этот раз думать, что отец Экзакустодиан судит основательно: истинно, наваждение от нечистого духа… Хорошо, что мы во время вспомнили имя Божие, и ангелы-хранители душ наших поторопились — дали нам пробуждение от сна…
— Вы, во сне, очень испугались за ребенка? — спросила Виктория Павловна — с глубоким любопытством.
Иван Афанасьевич отвечал почти с негодованием:
— Как же было не испугаться? Небось, он — мой!