-- Однако иной раз он рассказывает препикантные истории и анекдоты.
-- Удивил нас Соловьев, - говорил мне один московский литератор. - Разговорился вчера. Ума - палата. Блеск невероятный. Сам - апостол апостолом. Лицо вдохновенное, глаза сияют. Очаровал нас всех... Но... доказывал он, положим, что дважды два - четыре. Доказал. Поверили в него, как в Бога. И вдруг - словно что-то его защелкнуло. Стал угрюмый, насмешливый, глаза унылые, злые. "А знаете ли, - говорит, - ведь дважды-то два не четыре, а пять?" - "Бог с вами, Владимир Сергеевич! да вы же сами нам сейчас доказали..." - "Мало ли что "доказал". Вы послушайте-ка..." И опять пошел говорить. Режет contra, как только что резал pro, - пожалуй, еще талантливее. Чувствуем, что это шутка, а жутко как-то. Логика острая, резкая, неумолимая, сарказмы страшные... Умолк, - мы только руками развели: видим действительно дважды два - не четыре, а пять. А он - то смеется, то словно его сейчас живым в гроб класть станут.
Соловьев был несомненно самым сильным диалектическим умом современной русской литературы. В споре он был непобедим и любил гимнастику спора, но выходки, подобные только что рассказанной, кроют свои причины глубже, чем только в пристрастии к гимнастике. Этому Фаусту послан был в плоть Мефистофель, с которым он непрестанно и неутомимо боролся. Соловьев верил, что этот дух сомнений, вносящий раздвоение в его натуру, самый настоящий бес из пекла, навязанный ему в искушение и погибель. Известно, что он был галлюцинат и духовидец. Про преследования его бесами он рассказывал своим друзьям ужасные вещи - совсем не рисуясь, а дрожа, обливаясь холодным потом, так тяжко приходилась ему иной раз эта борьба с призраками мистически настроенного воображения.
Вот один из таких рассказов.
На финляндском пароходе, в шхерах, по пути, кажется, из Ганге, B.C. Соловьев поутру, встав ото сна, сидел в своей каюте на койке и думал о чем-то далеком. Вдруг ему стало неловко, как будто на него кто-то смотрит, как будто он не один в каюте. Оглядевшись, он видит, что на подушке его постели сидит мохнатое, серое, человекообразное существо и глядит на него злыми глазами.
-- Не знаю почему, но я не удивился, - говорил B.C., - а только посмотрел на него пристально, в свою очередь, и, тоже не знаю почему, вдруг спросил его: "А ты знаешь, что Христос воскрес?" А он мне в ответ: "Христос-то воскрес, а вот тебя я оседлаю!"
И он прыгнул на меня, и я почувствовал себя придавленным страшною и отвратительною тяжестью...
Вне себя от ужасной галлюцинации, Соловьев начал читать все молитвы и заклятья против злых духов, какие могла подсказать ему его огромная, опытная в писании и в обиходе церковном память. Видение отвалилось... Соловьев выбежал на палубу и повалился в обмороке.
Человек, с которым приключаются подобные истории, конечно, не пророчит быть долговечным. Зимою 1899 - 1900 года я несколько раз встречался с Соловьевым, впервые с ним тогда познакомившись, и, при всей гениальности его разговора, при всем остроумии, глубине мысли, при всей симпатичности его наружности и обращения, в нем жило что-то именно жуткое, необычайное, чудилось какое-то страшное "высшее" недовольство - собою ли, миром ли?
"Гениален-то он гениален, - думал я, возвращаясь после одной такой встречи у М.А. Загуляева, - только как бы он не пустил себе пулю в лоб, либо, если религия удержит его от самоубийства, не очутился бы в сумасшедшем доме".