В нем было что-то "ставрогинское": покоряющее, но заставляющее жалеть его, властное, но глубоко внутри несчастное, сверкающее светом, испещренным темными пятнами отчаянных сомнений... Гений граничил с безумием, и безумные по смелости слова и мысли поднимались до гения.
* * *
Зимою 1899 года возник из одного литературного столкновения третейский суд. Одна из сторон выбрала в судьи меня и B.C. Соловьева, другая - М.А. Загуляева и одного почтенного ученого, имени которого я не упоминаю, так как, может быть, он не желает быть названным. Я был всего лишь на одном заседании этого суда, так как во время двух последующих проболел инфлуэнциею. Установив на заседании формальную сторону дела, мы сложили в сторону официальные отношения и перешли к обычной беседе. Ученый скоро ушел, а Соловьев и я остались у Загуляева, по приглашению его, пить чай и какое-то особенное превосходное пиво в каких-то вычурных жбанчиках, каких мне не приходилось видать ни прежде, ни после. М.А. Загуляев был человек высокооригинальный, умел устраиваться и жить не только по-европейски, но и щегольски по-европейски, как европеец больше самих европейцев. Соловьев был, как известно, вегетарианец. Однако не рисовался этим демонстративно: редиску ел с маслом и даже, кажется, попробовал шофруа из дичи. И пива хлебнул. Думал ли я, сидя за столом между этими двумя людьми, что сижу между двумя вскоре покойниками?! И года не прошло, а уже оба лежали на кладбище... Загуляев хоть старик был - а Соловьев-то?
Пришел Соловьев не в духе, как и все мы, впрочем: щекотливое дело третейского суда - кому в радость? Да и не мастера мы, русские, проделывать эти заграничные штуки. Один Загуляев чувствовал себя как рыба в воде и священнодействовал с величием и умелостью члена палаты лордов. Но когда официальности кончились, Соловьев развеселился.
-- Я против вас зуб имею, - обратился он ко мне с той чарующей улыбкой, которая привлекала к нему по первому же знакомству столько друзей.
-- За что, Владимир Сергеевич?
-- А зачем вы напечатали мою "Эпитафию"?
-- А зачем вы пустили ее ходить по рукам? Он расхохотался.
-- Правда, смешно?
-- Очень смешно, Владимир Сергеевич: прутковская простота какая-то.