Мы разошлись, когда восток уж загорелся зарею. На расставанье Ольгуся вдруг вздрогнула в моих объятьях и тревожно прислушалась.
-- Это что?
В воздухе дрожал долгий стонущий звук... Должно быть, выпь кричала или тритоны расстонались в болоте...
Возвратясь в свою комнату, я, пока не заснул, все время слышал этот протяжный стон, и моей, не совсем-то чистой, после неожиданного свидания, совести чудился в нем чей-то таинственный упрек: "Зачем? Зачем?"
"Отвяжись! -- со злобою думал я, -- что пристал? Чем я виноват? Я не ухаживал за нею, не заманивал ее... сама -- без оглядки -- бросилась мне на шею!"
Спал я, как убитый, -- и поутру едва вспомнил, со сна, чего мы натворили вчера. Как водится, пришел в сквернейшее настроение духа и вышел к утреннему кофе злой-презлой -- полный страха, что сейчас встречу заплаканное лицо, красные глаза, полные сентиментальной укоризны, услышу плаксивый голос, вздохи, жалобные намеки, -- весь арсенал женского оружия на такой случай... Ничуть не бывало: панна Ольгуся улыбалась мне всеми ямочками своего розового лица, щебетала, как жаворонок, и ее синие глаза были полны такого веселого счастья, что у меня сразу камень с сердца долой, и даже завидно ей стало.
Ксендз Август был в костеле. Мы оставались одни все утро.
-- Послушайте, Ольгуся, -- сказал я, -- вы знаете, что я не могу на вас жениться?
Она очень покраснела и -- мы сидели рядом -- прижалась ко мне.
-- Я и не рассчитываю... Я просто люблю вас.