Мой пульс, как твой, играет в стройном такте;
Его мелодия здорова, как в твоем.
*Мы встретились -- мы, то есть я и розовая незнакомка, -- снова, среди ясного полдня, в вишневом садике Лапоциньского. Ольгуся сидела рядом со мною, смеялась, поила меня кофе и намазывала для меня на хлеб янтарное масло, о котором она так смешно говорит по-польски:
-- То властне!
Ксендз, поодаль, полулежал на скамье, вытянув свои старые ноги, с записною книжкою моего прадедушки в руках: вчерашняя удача пришпорила неугомонного шарадомана опять приняться за расшифровку ее -- и он без конца пробует над нею то один ключ, то другой. И в это время, когда, наклоняясь к уху Ольгуси, я шептал ей всевозможные нежные глупости и смешил ее до упаду, -- в эту-то минуту из глубины вишневника выплыло розовое пятно, и предо мною встала другая Ольгуся -- такая же прекрасная, как сидевшая рядом со мною, но лицо ее было худо и печально, а глаза смотрели прямо в лицо мне с тоскою, упреком, непонятною, но мучительною мольбою.
О, какое счастие, что я не трус и не фантаст.
"Вот оно! начинается! -- молнией мелькнуло в моем уме, -- обещанная Паклевецким галлюцинация!"
Я не вскрикнул, даже не изменился в лице. А она, вторая Ольгуся, оперлась на наш стол своими нежными палевыми ручками. Я сразу узнал их: они -- те самые, что нашел я в размытом грозовым ливнем кургане...
По спокойным лицам панны Ольгуси -- той живой Ольгуси -- и ксендза Августа я видел, что они ничего не видят... А "она" все стояла и смотрела, пронизывая меня своим трогательным взором, чаруя и покоряя. И я поддавался силе галлюцинации, -- она была так жива, настолько наглядна, что я бессознательно, невольно смотрел на это порождение оптического обмана, на этот "пузырь земли", как на реальное существо...
Тогда губы ее дрогнули, воздух тоскливо зазвучал тем самым жалобным стоном, что неотвязно мучит меня по ночам.