Она чуть-чуть было не заговорила...
Но прежде чем с губ ее вырвался хоть один звук -- вдруг лицо ее исказилось ужасом и отвращением, она потемнела, как земля, опрокинулась на спину, переломилась, как молодая березка, и расплылась серыми хлопьями, как дым в сырой осенний день. А я услыхал другой голос -- противный и, уже несомненно, человеческий:
-- Здравствуйте, граф... Что это за манипуляции вы здесь проделывали?
На пороге кабинета стоял Паклевецкий.
-- Как вы взошли? Кто вас пустил? -- крикнул я, будучи не в силах сдержать свое бешенство.
-- Ого, как строго! -- насмешливо сказал он, спокойно располагаясь в креслах. -- Взошел через дверь -- вольно же вам не запираться на ключ, когда заняты. А пустил меня к вам Якуб. Да вы не гневайтесь: я -- гость не до такой степени некстати, как вы думаете.
-- Сомневаюсь, -- грубо крикнул я ему.
-- Сомнение есть мать познания, -- возразил он и вдруг подошел ко мне близко, близко... -- Так как же, граф? -- зашептал он, наклоняясь к моему уху и пронизывая меня своими лукавыми черными глазами. -- Так как же? Все Зося? А? все Зося?
Если бы потолок обрушился на меня, я был бы меньше удивлен и испуган. Я с ужасом смотрел на Паклевецкого и едва узнавал его: так было сурово и злобно его внезапно изменившееся, страшное, исхудалое лицо...
-- Я не понимаю вас, -- пролепетал я, стараясь отвернуться.