КончинаФедора Кузьмича Сологуба вызвала к бытию целую литературу воспоминаний о покойном поэте и характеристик его - личных: творчество Сологуба остается еще не освещенным и не рассмотренным серьезно и авторитетно. Я в этой статье не посягаю на характеристику Сологуба, так как узнал его поздно (в 1917 году) и, хотя в 1919 - 1921 годах мы довольно сблизились, благодаря бесчисленным совместным маршировкам с Моховой (из пресловутой "Всемирной литературы") на Васильевский остров, однако я не считаю себя способным разобраться, по сравнительно малым данным, в душе столь странной и сложной. Говорить о Сологубе с большей или меньшей уверенностью, по-моему, нельзя только по "наблюдению" - нужно "изучение". Поэтому я здесь намерен отметить лишь большое недоумение, внушаемое мне указанием, общим почти всем некрологам и биографическим наброскам, мною прочитанным.

Это - о невозможности для Федора Кузьмича выехать за границу.

Это неверно или, по крайней мере, неточно.

Легальный, т.е. с разрешения советской власти, выезд за границу был для него, конечно, закрыт. Он опоздал, как, впрочем, и все мы опоздали, уповая на скорое падение большевиков. В октябре - декабре 1917-го и первой половине 1918-го выехать было не так трудно, да мало кому хотелось.

Я, например, благодаря тому, что иностранным комиссариатом Северной коммуны на первых порах управлял Лордкипанидзе, бывший репортер "Русской воли" и конторщик "Вольности", - хотя и чрез двухмесячное мытарство, - получил заграничный паспорт не только для себя с семьею, но даже для гувернантки. Однако, погадав, да пораздумав, да порассчитав ход событий, имел легкомыслие не воспользоваться этим документом. Так он и по сие время хранится у меня в девственном виде реликвии для какого-нибудь будущего музея контрреволюции. Так же легко сравнительно получил одновременно паспорт Лев Львович Толстой - и выехал. И еще некоторые. Луначарский, тогда еще не утративший политического влияния, очень сочувствовал и помогал выезду "неприемлющих", а Зиновьев, по его рекомендациям, не очень препятствовал. Задержки выходили больше со стороны пограничных государств. Они к выезжающим относились крайне подозрительно, ввиду длившейся войны, и давали визы с ужасной волокитой.

Но после убийства Урицкого и Володарского и наступления Юденича, когда ушел из Гатчины Куприн, большевики приложили меры особенно острого наблюдения к тому, чтобы петербуржцы с крупными именами не ускользали в Европу. Даже в провинцию-то литераторов выпускали из Петрограда неохотно и подозрительно - после того, как Мережковский, Гиппиус и Философов использовали такую поездку для удачного бегства и Мережковский, как скоро перешел границу, немедленно написал свое знаменитое письмо. Когану и Равич тогда влетела за них жестокая нахлобучка.

Тем не менее Федор Кузьмич упорно продолжал и повторял домогательства, сильно уповая, как он объяснил мне однажды, на поддержку от "Натальи Константиновны".

-- Кто это Наталья Константиновна? - удивился я.

А он удивился, что я не знаю. Оказалось: Крупская, жена Ленина. С нею до революции была хороша жена Сологуба, Анастасия Николаевна Чеботаревская. По словам Федора Кузьмича, Крупская и в революции осталась женщиной, умеющей отделить политические отношения от частных, с нею-де "можно говорить", и она-де "может понимать". Я о Крупской слыхал из хороших источников совсем другое, и надежды Сологуба на "Наталью Константиновну" представлялись мне очень маловероятными. Но разочаровывать его не стал, потому что чувствовал, что за этот пунктик он держится крепким упованием, которого лишиться будет очень тяжелым ударом как для самого поэта, так и для верной фанатической подруги его.

Но я позволил себе осторожно указать Федору Кузьмичу, что, ходатайствуя легально, не худо было бы ему в то же время нащупывать на всякий случай также и пути, и способы тайного бегства. Сидя весною 1921 года, во время Кронштадтского восстания, в тюрьме на Шпалерной, я сделал в ней кое-какие знакомства, благополезные для исчезновения из "красного Петрограда". Рассказал о них Сологубу и предложил ему их использовать. Сам я, как только меня, жену и сына освободили в апреле, решил, что с нас довольно, больше мы в "красном Петрограде" не жильцы. И начал подготовляться к непременному бегству при первой возможности раздобыться на то деньгами, хотя бы надо было снять с себя последнюю рубаху и остаться на чужбине голым.