Благодаря эстонскому представителю при СССР, А.Г. Оргу, основавшему в Ревеле русскую издательскую фирму "Библиофил", я имел довольно правильные сведения о развитии эмигрантского книжного рынка. Берлин тогда переживал воистину горячку издательской конкуренции. В таких условиях писателю с именем Сологуба было не страшно и голым очутиться за рубежом - только бы вывезти рукописи. Да и без рукописей нашлась бы немедленно работа, была бы охота работать. А Сологуб был работник пристальный, неутомимый. Вон пишут, что по смерти его нашлось 2000 стихотворений, не бывших в печати!.. Я очень настойчиво указывал Сологубу на эту непременную обеспеченность его, уже начиная с Ревеля или Гельсингфорса, в Берлине, в Праге... Но он отвечал, что, кроме Парижа, его никуда не тянет, а для Парижа излагал наивный, бредовой проект сделаться... французским литератором и, более всего, поэтом!
Подобно прутковскому помещику Силину, он с энергией "изучал французские вокабулы, дабы заслужить всеобщую любовь". Овладел французскою метрикою и писал стихотворные упражнения, столько же корявые, как превосходны его русские стихи. В архиве, оставленном мною в Петрограде, должны быть образцы этих виршей, так как Федор Кузьмич не раз приносил мне их на показ, не без самодовольства своими успехами. Успехи действительно были - даже удивительные для человека в возрасте за пятьдесят. Но, конечно, это были стихи прилежной институтки старших классов, а никак не французского поэта, который вдобавок собирается существовать за счет своей поэзии. Я откровенно сказал Сологубу, что, по-моему, он напрасно тратит время: ни Бодлера, ни Верлена, ни Малларме ему из себя не выработать, а автор "Мелкого беса" проживет в эмиграции и одним своим русским творчеством. Как известно, Федор Кузьмич был очень обидчив - однако не обиделся. Но и французского стихотворства не прекратил. Последний опыт его в том я имел в руках чуть не накануне своего бегства.
Надвинулась "Таганцевская история". В пресловутый заговор я и теперь еще не верю, как не верил, когда большевики раскричали его на всю вселенную. Был заговор, но не интеллигенции против большевиков, а большевиков против интеллигенции. Взяли и не выпускали Гумилева. В одну ночь дети мои, возвращаясь со своей службы в театральном оркестре, встретили у Александровского сквера жену Лазаревского, в полубезумии метавшуюся вокруг "Гороховой, 2", куда только что заключили ее злополучного мужа. Из Москвы мне дали знать, что мне грозит четвертый арест, из которого я не выберусь так легко, как из первых трех, потому что ВЧК решило использовать "Таганцевский заговор" для чистки неблагонадежного Петрограда железной метлой.
Надо было бежать. Денег не было, но А.Г. Орг, спасибо ему, купил у меня на скорую руку "Зачарованную степь" и "Ваську Буслаева". Один юный друг, уезжавший с нами, прибавил бриллиантовое кольцо. Часть суммы посредник между нами и контрабандистами согласился взять остающимися вещами, подушками, одеялами и тому подобной рухлядью. Так наколотили 21 миллион: половину того, что надо было заплатить за бегство, по 7 миллионов с человека, что, по словам посредника, выходило дешевле пареной репы. Так как пареная репа была в это время очень дорогим предметом роскоши, то, пожалуй, благодетель наш говорил почти правду.
Мы имели полную возможность увезти еще двух человек на тех же условиях. Сологуб знал о том, но отнесся к моему намеченному предложению с тою же апатией, как вообще ко всей идее нелегального ухода. А я вот уже шестой год не могу простить себе того, что вместо медлительного Федора Кузьмича не переговорил с вихревой Анастасией Николаевной. Может быть, и убедил бы.
Но тут дело пошло уж чересчур быстрым темпом. В ночь на 20 августа был арестован по "Таганцевскому делу" один из ближайших моих друзей, ежедневно у нас бывавший. Я почувствовал сжатие железного круга вокруг нашей семьи. Надо было удирать, покуда круг не сомкнулся". Посредник торопил, потому что его торопили контрабандисты. Два свободных места, имевшиеся в нашем распоряжении, так и остались пустыми; потому что еще одна писательская чета, которой я предлагал побег, не решилась, опасаясь остаться за границею без средств, а делать иные предложения я и побаивался, и некогда было. И без того уже, когда я 21-го пришел в одно частное издательство, в расчете наскоро продать к переизданию старый роман, заведующая прямо и бесцеремонно спросила меня:
-- Значит, бежите?
И 22-го мы исчезли, с еще большим спехом, чем собирались. Чрезвычайно романтическое и даже поэтическое, из ряду вон благополучное, ночное бегство наше в двух лодках по Финскому заливу довольно подробно рассказано моею женою в ее книге "Negli artigli dei Soviet!" ("В советских когтях"). 23 - 24-го мы проблуждали сперва в лесу, потом ночевали на даче в знакомом имении, а 25-го очутились в карантине, где нашли милейшего Г.Л. Лозинского, эсера Постникова и других, сделавших ту же водную и лесную дорогу.
Почти что первыми вестями дошли к нам в карантин с воли, то есть точнее-то, напротив, из советской неволи, страшные телеграммы о расстреле Таганцева, Гумилева, Лазаревского и 65-ти, а затем - о самоубийстве Чеботаревской. Вольная птица, ненавидевшая свою клетку сверхсильною яростью, но не умевшая найти из нее выхода, дометалась до неизбежного конца: разбила себе голову о железную сетку.
Тому, что, как пишут, Сологуб, по смерти своей Анастасии Николаевны, был уже не человек, а как бы полчеловека, я нисколько не удивляюсь. Скорее удивительно, что он как-то умудрился пережить ее почти на семь лет. Не могу я представить себе это гениальное седое дитя, - может быть, и мудрое, как теперь придают Сологубу постоянный эпитет, но мудростью не человеческой, а фанатической, бредовой, мудростью сказочного кобольда или гнома, - не могу я представить себе Сологуба без его своенравной и буйной, но беззаветно обожающей няни.