И людей разобидел, и себя вконец расстроил.
Но однажды вечером, когда лежал он, одинокий, громадный, руки под кудлатую голову, на кровати в мерзейшем и подоблачном номеришке своем и сотрясал воздух глубокими вздохами богатырской груди, размышляя о том, что с будущей недели, пожалуй, лучше будет ему, ясному человеку, спуститься с небесной вышки своей в преисподнюю земли, то есть -- в том же доме в подвальную угловую квартиру,-- постучали к нему в дверь. На уныло басоватый окрик "влазьте!" вошел незнакомый, высокий, с седоватыми висками и четырехугольною бородкою, чуть сугуловатый, будто весь устремленный вперед, господин в хорошем меховом пальто и, с грацией чуть помахивая перед собою котиковою шапкою, сказал весело, сиповатым тенором человека, привыкшего говорить много, громко и подолгу:
-- Здравствуйте, Николай Николаевич. Не узнаете? Давненько не видались. Аланевский. А я бы вас сразу узнал. Сколько лет-то, сколько зим, Николай Николаевич! что воды-то утекло! Не прогоните?
Николай Николаевич сидел на утлой кровати своей, положив руки на колена, подобно монументальной египетской статуе, вращал на гостя округленными очесами и испускал в бороду звуки удивления, весьма мало членораздельные:
-- Это... значит... значит, вроде как бы... значит, потому что... именно утекло... значит... садитесь, сымайте уж, что ли, пальто-то ваше... значит, пожалуйста.
Гость поспешил воспользоваться приглашением, а Николай Николаевич опять -- недвижный все -- уставился на него вращающимися зрачками: на этот раз он был почти твердо уверен, что сидящий пред ним сановник -- в самом деле не человек, а мифология: отголосок вчерашнего пива, которого приволок ему третьего дня под предлогом, будто именинник, секретарь редакции целую дюжину: вон и сейчас еще на окне стоит из нее последняя пара, рядом с тарелкою, на которой под масляной бумагою сохнут сыр и колбаса.
Но мало-помалу из-за седеющих висков и серой четырехугольной бороды, из-за сети подвижных морщин, покрывших усталое блеклое лицо, из-за выцветших, но все еще живых и беспокойных глаз, что были когда-то голубыми, стали украдкою выглядывать и расцветать молодым цветом давно знакомые черты студента-техника Валентина Аланевского, кругом ясного парня, с которым Лукавин много смелых и удалых дел проделал и которого оставил он двадцать лет назад тюремною птицею, а встречает вот -- поди ж ты, значит! дивны дела Твои, Господи! -- чуть не министром...
Гость что-то говорил, но Николай Николаевич не слушал, а гость перестал говорить, потому что Николай Николаевич вдруг надул щеки, налил лицо и глаза кровью и, чуть не в лицо ему, прыснул удушливым смехом...
-- Ка-ак мы с вами тогда...-- проговорил он ждавшему во внимательном удивлении Аланевскому,-- значит, с вами тогда... вы, значит, через забор... гвозди... штаны, значит, трах... бунтари свищут...
-- А мы-то по репейнику, через поле,-- подхватил его тон внимательный гость.-- Мы-то через поле!