-- Это, значит, я понимаю,-- проворчал Николай Николаевич,-- но не понимаю, для какого, значит, черта -- раз вы-то сами, значит, понимаете, надобно нам это ваше буферостроительство? Если вы, значит, верите, что революция будет победоносна...

Аланевский стремительно прервал его:

-- А вам никогда не приходила в ум язвительная мысль, что Россия -- такая своеобразная страна, что в ней и победоносная революция может прошуметь и отшуметь без последствий?

-- Гм...-- буркнул Николай Николаевич, отражая свое недоумие в светло-желтой выпуклости самовара.

-- А я в этом уверен,-- возразил Аланевский.-- Да. Уверен. Если бы революция разразилась вот сейчас, после пятнадцатилетней реакции, на прахе разрушенных александровских реформ, в государстве безденежном, задолжавшем, безграмотном, пьяном, она, вероятно, была бы победоносна, но из нее ничего не вышло бы. Вышел бы "русский бунт, бессмысленный и беспощадный". Не мне вас учить, что основное свойство всех подобных бунтов -- погибать от самих себя, бесследно распадаться и разлагаться от хаоса собственных сил в анархическое ничтожество. Вы ведь не анархист, я надеюсь?

-- Нет,-- угрюмо отмахнулся волосами Николай Николаевич,-- анархическая идеология мне всегда была чужда и теперь, значит, не удовлетворяет. Но...

Но Аланевский, страстный и порывистый, перебил, тряся его за руку:

-- Сознавать железную механику фатума, значит ли это -- прийти к уверенности в совершенном испепелении, низвести свое существование к обращению в трын-траву? Если бы так было, то не могли бы под гнетом религий фатума расцветать политические культуры, а они цвели роскошно. И цветут, потому что современное государство есть также религия фатума. Я держусь взгляда древних стоиков. Мудрость есть искусство принимать катастрофу с достоинством, как давно предвиденный исход. Когда настанет час русского движения, я не хочу, чтобы оно прошло воздушною бурею "русского бунта, бессмысленного и беспощадного".

-- Что же вы, значит,-- усмехнулся Лукавин, отдуваясь в бороду,-- значит, собираетесь в некотором роде для льва мясо в котлетку рубить? Вы, значит, барин хороший, не беспокойтесь утруждать себя: льву на то природа, значит, зубы и когти дала... Французскую революцию, значит, вспомните, милый вы человек. Как оглянулся, значит, народ-то да пошел творить...

-- Так и вытворил конечным результатом и потащил в развоз по Европе Code Napoleon!.. {Кодекс Наполеона!.. (фр.).} -- холодно возразил Аланевский.-- И -- знаете ли? Это все-таки уж кое-что. У нас сейчас жиже разрешилось бы. Именно на Францию-то глядя, я вам и пою мою песнь о культуре, должной предшествовать революции, чтобы не выродилась она в русский-то бунт, "бессмысленный и беспощадный", а главное -- бесплодный. Там, дорогой мой, революция-то пришла на формы вековой культуры: католическая дисциплина -- раз, римское право -- два, Кольбер с фабриками -- три... Да мало ли!.. Пришло великое, бурное, кровавое отрицание, старое содержание без жалости из старых форм выплеснуло, но формы-то разбить не могло, оказались сильнее его, и мало-помалу оно само в них вливалось... Ну, некоторые не выдержали, лопнули -- видно, туда им и дорога! отжили свое. Но большинство еще сто лет после прожило и умирать не хочет. Революция смела век испакощенной культуры, но сама оказалась и частью, и слугою культуры, и, когда пришла пора, потекла ее руслом. Но ведь у нас-то не потечет она руслом культуры, потому что нет и самого русла. Ну-ка, где у нас они -- формы культуры несокрушимые, которые революцию в себя принять могут без того, чтобы их не разорвало? У нас, батюшка, вместо католической дисциплины -- "Духовный регламент", которого чтобы сами попы сколько-нибудь слушались, пришлось Николаю Первому посадить в синод гусарского полковника; вместо римского права -- табель о рангах да милютинская чересполосица, результат "великодушия" девятнадцатого февраля; а про наших Кольберов рассказывают, будто один из них, покуда присягал на иконе, что казны грабить не будет, успел из венчика Богородицы бриллиант выкусить... Если в подобные формы революция вольется, так ей, голубушке, и зацепиться у нас не за что: все чашки сразу даже не лопнут, а просто расползутся, словно их и не было, так и поплывет она по степям-то по нашим горячим этаким киселем, все обжигая, но форм не встречая и сама не формируясь... Культура нам нужна, но культура не наспех, а настоящая государственная культура, которая была бы достойна принять революцию и от которой революция могла бы унаследовать отправные точки своих прогрессов...