-- Пожалуйте-ка, значит, пожалуйте! -- ласково бубнил Лукавин.-- Какие счеты? лишь стало бы охоты... Вы, значит, здешний?
Нет, картузный пассажир не был здешний, но случалось ему работать по Тверской губернии, и все главные места в ней ему хорошо известны, а с плотниками он перекинулся ночью, в бессонницу, малым разговором, оттого и знает.
-- Хороший народ,-- похвалил он, глядя исподлобья, потому что усиленно дул на горячую, клубящуюся паром кружку свою.-- Солидный народ, немногословный... Каждый сам по себе свою думу думает. На сорок годов вперед закидывает; на сорок назад -- на поверку вспоминает. Каждый отдельно думает; а глядишь -- дума-то у всех одна. Может; у иного спросить -- так и слов у него не наддется на ответ; о чем он думает; будто немой он окажется. И не то что, знаете, пред людьми, с перепуга, а нем он и перед самим собою, потому что думать может; а говорить не привык. Но на миру, хотя бы вот этак в артели, они все оказывают себя вроде как бы некий поток. Все в одну сторону устремляются, словно вода с пригорка вниз по ложбине -- без всякого предварительного сговора. Потому что именно следствует: основная-то дума у всех одна, разнотасы уже на обсуждениях порождаются, чрез подробности или, извините, как вы, образованные господа, выражаетесь -- детали. А на дне, что старика шевельни, что молодого, что богатого, что бедного, что смирного, который начальству, извините за выражение, пятки лижет, что горлана-голодранца, который сам не понимает, как это его "опчество" в Сибирь не сошлет,-- на дне-то души у всех одна дума... одна... Это замечательно,-- прибавил он, помолчав и с внимательным уважением глядя на Лукавина,-- это замечательно, как у нас на Руси сердце сердцу весть подает и хорошие, простые люди друг дружку издалека чуют... Вот ночью вы спать изволили, следовательно, ничем их приветить и привлечь к себе не могли, а между тем ужасно как вы им лицом своим понравились, и очень они меня расспрашивали, кто вы такой и куда едете...
-- А мне вот не нравится,-- сухо отрезал Николай Николаевич,-- когда вместо того, чтобы, значит, просто сказать: "Давайте познакомимся!" -- подъезжать ко мне с комплиментами... Хочется вам, значит, как попутчику узнать, как меня звать и куда я еду -- естественное дело,-- так бы, значит, и спрашивали... А то на плотников напраслину взводите... Лучше пейте-ка, значит, чай!
Грустная дымка в глазах пассажира затуманилась еще темнее, но обиды не отразила.
-- Прошу извинить,-- сказал он спокойно и мягко.-- Напраслины я на плотников не взводил. Они действительно очень вами интересовались. Куда вы изволите ехать, о том мне любопытствовать излишне, так как давеча при контроле билетов вы сами два раза громко назвали свой полустанок и спрашивали обера, когда будете на месте. Из сего я мог заключить, что едете вы не иначе как в город Дуботолков, потому что полустанок ваш только с ним и находится в сообщении, это совершенно как край света, дальше никуда дороги нет. А относительно того, с кем я имею честь сопутствовать, я также хорошо известен. Конечно, вам меня трудно узнать по давности лет и переменам возраста, но я вас, Николай Николаевич, сразу признал... Но вы не извольте смущаться и беспокоиться,-- поспешил он навстречу готовому хмурому слову Лукавина, даже с предупредительным жестом руки,-- не соглядатай какой-нибудь. Напротив. Хоть и немного, но ваш же ученик...
Николай Николаевич с удивлением вглядывался: лицо говорившего ему ничего не подсказывало.
-- Шапкин -- моя фамилия,-- назвался пассажир,-- Тимофей Александрович Шапкин... {См. в 1-й главе тома I моего романа "Девятидесятники".}
И фамилия ничего не сказала.
-- То-то, что давно было,-- вздохнул пассажир,-- припомните: в семьдесят пятом году в Москве, на Арбате... воскресные курсы у Чаевских... вы нам физику читали...