Теперь Николай Николаевич вспомнил пассажира совершенно, и вспомнил радостно и хорошо, потому что и тот напомнил ему время жизни радостное и хорошее... Разгар культурной пропаганды. Либеральная молодая Москва. Интеллигентная передовая семья богатой сочувственницы, вдовы-генеральши Ольги Чаевской с ее экзальтированными девицами-золовками -- чопорными дворянками, играющими роль республиканок, с уцалым сыном Игорем, убитым потом при третьей Плевне, и с прекрасною, тихою дочерью-гимназисткою Алевтиною... Воскресные курсы для мастеровой молодежи, ищущей самообразования... Начальство не разрешило -- стали собираться под видом журфиксов, ограниченным кружком... Да-да! конечно, он, значит, физику читал, освобождал молодые головы от мистики и Бога в природе... Месяца три шло благополучно, потом последовали донос и разгром... Николаю Николаевичу посчастливилось "аллегро удирато", а кроме него, среди лекторов не было ранее компрометированных, так что дело кончилось пустяками. Только Игоря малость подержали под арестом да учтивейший генерал-губернатор князь Долгоруков отчитал m-me Чаевскую в деликатнейшей головомойке на великолепнейшем французском языке. После чего злополучная дама, прилетев домой, как красная буря, возопила к золовкам еще из передней:
-- Чтобы у меня в доме духом ваших лохматых не пахло! Я вам не декабристка какая-нибудь далась: не желаю собственноручно мыть полы в Нерчинске!..
Да-да, конечно, Николай Николаевич отлично помнит Тимофея Шапкина, смышленого двадцатилетнего писарька из оптового склада большой железоделательной фирмы, любопытного и цепкого за книгу, в конце каждого урока смотревшего на лектора не удовлетворенными, но выжидающими глазами, словно тот не договорил чего-то самого главного и Шапкин безмолвно и интимно спрашивал его: "Откроешь ли тайну по крайней мере в следующий раз?"
-- Я от вас тогда не только физикою воспользовался,-- говорил, хлебая чай, Шапкин со своею особенною учтивостью и серьезною улыбкою.-- Благодаря вашему совету в Сербию добровольцем не ушел... Отговорили вы меня, что, мол, нечего рисковать головой своей за тридевять земель, когда -- была бы лишь охота -- и дома полны руки дела, надо прежде чем чужую -- свою крышу чинить... Ну и остался я дома дела ждать, искать, куда потребуется моя голова... Вот... жду и ищу до сих пор...-- улыбнулся он длинно и печально.-- Четыре десятка лет время водило меня за нос, хочет на пятый перевести. Давно пора бы мне либо настоящим человеком под небом ходить, либо тленом под землей лежать. Жизнь моя, прямо вам скажу, Николай Николаевич, была разнообразная, как не всякому дана. Метался-метался, скитался-скитался, дел перепробовано и переделано великое множество, а настоящего своего душевного дела так и не нашел... Пожалуй, напрасно вы тогда меня насчет Сербии-то разбили: лег бы я под Дюнишем каким-нибудь -- и шабаш... А то в нашем обывательском, мещанском быту -- и живой ходишь, а, извините за выражение, падалью себя чувствуешь. Так только что черви тебя не едят земляные да глаза под лбом мигают. Особенно как молодость отгудела... Намедни, мучимый тоскою, сижу и думаю про себя: что ж это, право, господи! Чем этак-то жить -- ни себе, ни людям,-- уж лучше бы мне в разбойники пойти... Так и то поздно, и на разбойное дело тогда время подыматься, когда на голове русы кудри вьются, а не седой волос падает и плешь родит...
Он рассказал Николаю Николаевичу свою биографию -- заколдованный круг мещанина-самоучки со способностями, которые смолоду принимались за таланты и, может быть, в хорошей образовательной дисциплине и выросли бы в талант. Но правильной школы не позволила достигнуть материна вдовья семья: с десяти годов слесарю в ученье был отдан, только и счастья было, что от хозяина, кроткого и благочестивого пьяницы, грамоте выучился да возымел он пристрастие к письменному делу, так как оказался у него хороший почерк. И потому, когда кончился его ученический срок, попал он от черной работы на писарское место в тот самый склад, где зазнал его случаем покойный Игорь Чаевский, заинтересовался, стал развивать, ввел вот тогда на курсы самообразования...
-- Сидишь, бывало, слушаешь вас либо Игоря Андреевича, и крылья за плечами растут: взвейся, ласточка сизокрылая! Весь мир твой -- чего хочешь, того и досягнешь. К планете Марсу в мыслях летишь и по каналам его на подводных лодках плаваешь. И знание-то -- вот оно: как ручей, в голову льется! И умишком как будто Бог не обидел, берет он науку, впитывает, словно губка воду сосет, да и прочно же засасывает! Я все, что от вас тогда слышал, как сейчас помню. И про Мариоттов закон, и про Папинов котел, и что угол падения равен углу отражения, и про электричество. Надежд в душе -- аж грудь рвется, голова трещит, сердце лопнуть хочет!.. Эх, давай вам бог здоровья, Николай Николаевич! Много вы тогда мне силы в душу вдунули, словно святой дух в мертвую глину... Без вас бы -- отумбеть мне надо! Зачерстветь в чугунный фонарный столб!
-- Вот вы, значит,-- отдулся сконфуженный Николай Николаевич,-- вас, значит, не разберешь... Сейчас благодарите гораздо больше, чем, значит, заслуживает моя тогдашняя помощь. А давеча как будто, значит, у вас выходило так, что я вас, значит, с толку в жизни сбил и сложилось для вас чрез то самое несчастное существование...
-- Да ведь это -- как вам сказать, не соврать? -- задумчиво возразил Шапкин, ставя на скамью опорожненную кружку свою.-- Пожалуй что, было маленько и того, и другого. Я вам, извольте, отвечу аллегорией. Адам с Евою, когда лишились рая за яблоко, страх как жалели, что угораздило их змия послушаться и яблока вкусить. Однако обратно дураками стать они не пожелали, а лучше, говорит Адам, я в поте лица буду обрабатывать хлеб свой. Лучше, говорит Ева, я буду в болезнях родить чада... Известное дело, если человек не в состоянии выйти к полному свету, то в совершенной темноте, покуда сыт он, ему, пожалуй, покойнее, чем в сумерках. Нет света -- ну, и не мечтается о нем, не скребет... Но только что-то не видал я, Николай Николаевич, таких примеров, чтобы человек, вылезши из тьмы хотя бы только в сумерки, полез бы -- своею доброю волею -- назад во тьму... Все больше ждешь да памятуешь, как в былое время господин Минский стихи написал:
Если стало темнее вокруг,
Если гаснет звезда за звездою,