Если скрылась луна в облаках
И клубятся туманы в лугах:
Это стало темней -- пред зарею...
Стихи он читал, будто на клиросе пел, высоким тонким голосом, прорывавшимся сквозь стук и рык вагона. Так что какой-то непомерно длинный и тощий, белесый, будто весь льняной -- уж именно "тонок-долог, бел-волокнист" -- сельский дьякон, заметно чахоточный и по-чахоточному углубленный в мысленное ощупывание самого себя, дико уставился на него из-за двух скамей, тревожно оторванный от своих тяжелых дум этими певучими звуками, так несвойственно ворвавшимися в гулкую тряску вагона. Шапкин заметил, сконфузился, кашлянул, перестал читать и сказал в сторону дьякона:
-- Извините.
Чего, впрочем, тот, по-видимому, совершенно не расслышал, потому что лишь холодно перевел льняной лик свой с каменными глазами на качающийся насупротив его на верхней для вещей полке полосатый драповый сак.
-- Не забыли стихов-то? -- усмехнулся Николай Николаевич.
-- Я стихов много знаю,-- серьезно возразил Шапкин.-- Нашему брату вот в такой позиции, как я теперь нахожусь, без хороших стихов нельзя. В душе сохнет. Чего мозги не осилят, в чем мыслью запутаешься, не доходишь логикою -- подвернется хороший стих, глядь, в стихе сотрясется сердце, и все тебе откроется чутьем... И даже больше, чем надеялся понять... Кабы господа русские поэты знали, что они силою своею могут делать с простым человеком, так -- я в этом роде считаю, что им больше ни для кого и писать бы не следовало. И каждый свой стих они бы, как монету золотую, взвешивать и чеканить должны, чтобы звенел он в душе-то народной, струнами пел... Да... Игорь Андреевич, покойник, очень хорошо стихи читал,-- вздохнул он.
Николай Николаевич согласно склонил голову, вспоминая. А Шапкин продолжал с печальною улыбкою:
-- Наслушаешься его, бывало,-- в раю!.. Жар-птицы в сердце поют...